Леонард Гарднер начинает роман о боксерах, которым не светит хэппи-энд, с того, что главный герой живёт в отеле «Кома». В интервью он говорил, что сомневался, стоит ли это делать, мол, попахивает мохровым символизмом. Но все же оставил потому, что это реальное название отеля, ну и ему самому явно понравилось, как это работает в тексте, иначе он бы не вставил название в первое же предложение.

Я как-то продолжал держать это в голове, пока на днях перелистывал «Иисусова сына» Джонсона, и заметил одну деталь, которой до этого не придавал значения – в последнем рассказе действие происходит в Фениксе. А это, собственно, рассказ, в котором герой находит свое место среди других странных, поломанных людей и как бы перерождается. Интересно, насколько у Джонсона это получилось (не)случайно.

И ещё интересно насколько говорящие названия органичны в этом плане в текстах про Россию? Как будто для США да, это в тему. Тут в самой реальности есть эта коммуникация в вывесках, названиях заведений, да что уж там – они взяли и назвали деревеньки и города Иорданиями, Берлинами, Парижами, Санкт-Петербургами. Как будто тут все построено на другом основании, не на долгой истории с миллионами разных контекстов, как у нас, а просто типа захотелось и назвал, и получается, что названия в целом это такой игровой конструкт и в реальности, и в литертуре. А у нас вроде вот можно так делать, но прям сразу отсылает к литературной традиции 19 века с говорящими именами, и сейчас, как по мне, отдает литературщиной.

В то же время что-то с именами и названиями делать хочется. У меня то и дело в голове крутится сюжет про людей, которые едут либо в реальный Новый Афон в Абхазии, либо в выдуманный Новый Вифлеем в России. Такое, на грани кринжа, но как будто что-то в этом есть, если кринж изначально и заложен.