Пришвин написал про Ленина небольшую статейку в своей эсеровской газетке. Февралист встретил октябриста.

Пришвин, который в школе третировал Василия Розанова, унижал, оскорблял..., тот добился его исключения из гимназии, а потом они помирились.

Отелло не ревнив, он доверчив. "«Отелло от природы не ревнив — напротив: он доверчив»."

Русский от природы не подозрителен, напротив, он доверчив. Пришвин читал с увлечением Канта, штудировал Ницше. Гм, гм, так у русских постоянно.

Не могут оценить факта противостояния Достоевского с Ницше, в котором немецкий поэт, притворявшийся философом сломался и сошёл с ума.

Русские доверчивы к иностранному сиянию несвоего, а от честной жесткости Достоевского они отстраняются. Как и от Бога.

И родил Пришвин такую мысль...

«Можно теперь сказать так: старая государственная власть была делом зверя во имя Божие, новая власть является делом того же зверя во имя Человека. Насилие над обществом совершается в одинаковой мере, только меняются принципы, имена: на скрижалях было написано слово „Бог“, теперь „Человек“».

Это внутренний мир русского интеллигента, который предал себя, Бога, Россию за похлопывание иностранцем по плечу.

Отелло не ревнив, он лишь доверчив.

Зверь в Российской Империи был и это не насилие бюрократии, а тупое подражательство в области мысли.

Рядом с Достоевским восхищаться поверхностным Ницше и бегать за кретином Марксом.

Зверь возникал при переходе из народной массы в сферу духа. И зверь этот вполне библейский. Обезьяна Бога.

Мама старообрядка. Сам он флиртовал с большевиками, увлекался Горьким и ездил к нему, но красоты природы больше привлекали.


Полная цитата из дневника Михаила Пришвина от 30 июля 1937 года звучит так: «Розанов — послесловие русской литературы, я — бесплатное приложение. И все...»

Хоронил русскую литературу. Доверчивый человек. А рядом с ним ходил Михаил Булгаков.

А русские живы, русская литература жива, да и сам Пришвин в этой литературе остался. Со всей своей доверчивостью и трагедией.

И острым глазком Розанова.

Написал же Пришвин про Ленина - "убивец" и вспомнил богоносца Достоевского. Правда, когда уже было поздно и реальный западный зверь вырвался на свободу в России и её уничтожил.

И тоже, Пришвин черноликий по отелловски доверчив к яркости февральского переворота и подергивание ножками трупа великой страны принимает за энтузиазм масс.

Но Ленина он описал точно. Это хладнокровный убийца. Иностранный агент, который пулемётами русских Отелло загоняет в стойло неоколониализма.

Палач России и русских. Заноза в теле русского народа. Великий уравнитель и черносотенцев и интернационалистов, всех в подвал под пули.

И чужими словами и чужими идеями Пришвин эту авантюру описывает как катастрофу.

То, что так мило прилепиным наших дней - гибель России. Авантюра создания Великой Новиопии.

Страны не для русских, поверх русских.


"УБИВЕЦ

(Из дневника)

(Впервые: Воля народа. 1917. № 159. 31 окт. С. 6.)

Дворянин Ульянов-Ленин затеял в крестьянской России пролетарскую республику, и нет ничего ненавистней ему, наверно, Учредительного собрания, которое он называет мещанским.

Так можно и назвать момент этого столкновения: война дворянской затеи с мещанской республикой. Пролетариат, я думаю, тут почти не при чем, разве лишь постольку поскольку он введен в заблуждение.

Не нужно быть большим художником, чтобы заметить в первые же дни выступления на лицах простых людей, солдат, матросов, рабочих какого-то смущения, будто венчик преступности окружал их лица, будто каждый из этих людей смущенно созерцал видение Раскольникова, этого таинственного мещанина, который каждому из них говорил:

– Убивец!

Я спрашивал для проверки себя множество знакомых, между прочим, и одного из лучших живописцев-художников, и все они в один голос отвечали, что видели также этот венчик преступления и наказания вокруг лиц простых, закруженных дворянской затеей людей.

Конечно, я не в сословном смысле употребляю это слово – «дворянская затея» и мещанство тоже принимаю не по Марксу, тут все в оттенках быта нашего русского, нашего непосредственного взора, ясного зрения. Что бы там ни говорили настоящие ученые люди и дворянские записи, а преступление Ленина дворянское и наказывать будет его мещанин.

– Убивец! – скажет мещанин.

Чем ответит Ленин, я не знаю, может быть, бросится на свой меч, или перекочует в Европу, или поймает его наш Порфирий. С первого же дня его выступления мы почувствовали, что это вор.

– Вор! - первые сказали чиновники.

Государственные учреждения престали работать, и все увидели, что это не министр, а вор, голый вор.

С этого момента все эти сочиненные классовые перегородки упали, все партии закричали:

– Убивец!

И все, от черносотенцев до интернационалистов, стали мещанами.

В оправдание своего поступка большевики обыкновенно говорят: «А вы разве не той же силой действовали, когда свергали царя?» Логика Раскольникова, – по существу ответить невозможно на этот вопрос. Но тогда, во время свержения царя, я сам сидел в министерстве и видел я, с какою радостью принялись тогда за работу чиновники и как они восторженно приняли нового министра. Теперь же в министерство будто заноза впилась, и тело учреждения стало нарывать и пухнуть, там был румянец, тут опухоль.

Можно ли злобно сказать французское слово «авантюра», если у русского человека существует столько специальных ругательных слов? А я слышал на Невском, как один маленький чиновник, Акакий Акакиевич, с искаженным злобой лицом, под выстрелы пулемета, крикнул большевику-рабочему вместо «убивец!»:

– Авантюра!

И большевик с холодной злобой, как затравленный волк, ответил:

– Я обращаю авантюру на вас!

Он хочет этим сказать, что «авантюра» порождена в недрах этих же теперь так напуганных людей, как проституция, в конце концов, исходит из спальни дурных супругов.

Вот только неправда, что авантюра вышла из недр Акакия Акакиевича и вообще чиновничества, кооперации, профессиональных союзов, все, что называется «мещанством» – это все здоровое, все это вплоть до Учредительного собрания, которое непременно будет «мещанским», – здоровье живого тела народа.

И Ленин с Троцким, в конце концов, только заноза. А вот куда «обернуть авантюру», по всей правде не решусь сказать.

Не могу я сказать, потому что авантюра обняла весь человеческий мир на земле, но за пределы человеческого, только человеческого, еще не вышла, и со стороны в Божьем мире нам, сейчас живущим, к ней подойти невозможно."

https://t.me/litstory/4044