В одном из интервью он говорил, что не вдохновляется сай-фай фильмами или блокбастерами про инопланетное. Его вдохновение — скука и обыденность. Монстры в его работах не из космоса, они растут в бессмысленных очередях, трещинах плитки, в пыли под диваном, в пятнах на обоях.
В своем безжалостном и одновременно возвышенном стремлении к деформации человеческого облика, он создает нечто, что балансирует на грани между ужасом и очарованием. Его скульптуры, лишенные лиц, конечностей или глаз, становятся не просто отсутствием, но отрицанием привычной антропоморфной формы. Это не разрушение, а скорее трансцендентное преображение, где жизнь не уничтожается, но переплавляется в нечто иное, чуждое и одновременно глубоко органичное.
Он не снимает людей. Он собирает из них нечто — антропоморфные маски, тела без хозяев, каркасы, которым забыли придать биографию.
Он не уродует в привычном смысле слова — он освобождает форму от оков привычного восприятия, предлагая зрителю взглянуть на человеческое через призму инопланетного, внеземного сознания.
Он препарирует человеческую форму с холодностью патологоанатома, оставляя следы иной, чуждой телесности. Его герои — не люди, а цифровые симулякры, слепленные из обрывков ДНК, случайных пикселей и экзистенциального зуда. Пропускает серость будней через призму цифрового искажения и получает субстанцию, одновременно отталкивающую и гипнотическую.
Не тело, а его потенциальность. В этом мире, где позвоночники сворачиваются в риторические фигуры, а конечности плавятся, как воск, уродство становится новым каноном.
Его работы — акты насилия над восприятием. Он берёт человеческое тело — эту хрупкую, временную конструкцию из плоти и костей — и выворачивает его, как старый носок, превращая в нечто неуютное, но гипнотическое. Его герои — не люди, а человекообразные скульптуры, собранные из обрывков чего-то живого: вот суставы, спаянные, как расплавленный пластик. Вот позвоночник, свернувшийся в вопросительный знак, как будто тело пытается догнать собственную мысль.
С юных лет он работал криминальным фотографом, и его стиль напоминает снимки Уиджи — фоторепортёра, фиксировавшего уличные преступления Нью-Йорка 1930–40-х годов.
Но если Уиджи документировал смерть как факт, то Карлсен использует документальный стиль, чтобы вогнать зрителя в когнитивный штопор. Кажется, что перед тобой реальность, но как будто после облучения радиоактивными отходами: трёхглавая старуха жуёт хот-дог, обёрнутый в газету с гороскопом. Человек-амёба тянет руки к собеседнику, не замечая, что остальная часть его тела находится по другую сторону кадра. Его кадры притворяются репортажными, чтобы в момент контакта с сознанием зрителя взорваться когнитивной миной.
Двадцать минут фотосессии, два года цифровой ферментации. 20 минут, чтобы вырвать из реальности материал, который в течение двух лет будет мутировать в фотошопе, обретая собственную, чуждую телесность, растянутую во времени.
Это не разрушение, а скорее трансцендентное преображение, где жизнь не уничтожается, но переплавляется в нечто иное, чуждое и одновременно глубоко органичное.
То, что начинается как документальный снимок, постепенно мутирует в фотошопе, обрастая аберрациями, словно плесенью. Карлсен не создаёт — он культивирует. Его герои — это не плоды фантазии, а органичные продукты распада реальности. Это не уродство, а новая морфология — антропология постчеловека, чья плоть стала текучей, а идентичность рассыпалась в пыль под диваном.
