очерк пишет себя на песке. исчерпывающий смех
обособляет твой говор от всех незатейливых
помещений, где ему суждено разноситься, как буре. но тает улыбка,
пропадают в густоте разветвлений дорожные знаки, и если бы не
краска, вернее, её отсутствие, я бы ни за что не поверила в то, что силы, учинившие это затмение, имеют земную природу.
по всему выходит,
что слова ничтожно незначимы и их следует растопить
в горле орлином, в горшках суккулентов,
в сандаловой коре и хлебном мякише.
отталкиваясь от следа мы определяем его частоту —
в этой области у нас нет ничего, кроме слуха, однако большего и не надо.
после тысячи кальп палящего чёрного зноя компас
всё ещё указывает на сердце, обвитое листьями,
а значит, будут и свет, и роса, и долгое серебро.
почки рождаются сразу мокрыми; глаза, привыкнув ко мраку,
заново учатся ощущать смещение.
так любая равнина становится сияющей.
нет, я не приду. конечно, я буду рядом.