Post #1317
120
Forwarded from Библиотека Ивана Грозного (издательство) (Илья Цветков)
Нестоячая вода
Баня у заводи. Вечером тут — пир, где пар гуще сметаны, а на полке, меж веников, лежит та самая резиновая диковина, что девки в омуте нашли. «Закон, — цедит сквозь зубы дед Архимед Епифанович Лопахин, швыряя на каменку ковш. — Вытесняет. Значит, не совсем уж… пустое место». И затихает. А тишина над запрудой — та ещё обманщица. Под плёнкой льда — течение.
Хочешь зрелищ — выйди на мороз. Стой и смотри. Вот, цепляясь за льдину, плывёт обломок топора. Мужики у печки оживают.
— Из Кукуева, — уверенно говорит кто-то.
— Мало ли топоров по свету плавало, — отзывается дед, не отводя глаз от огня. — У Пушкина… лебедь, помнится плыл…
Он замолкает. Вытирает ладонью усы. Смотрит на пар, что стелется к дверной щели.
…А у Гоголя — птица-тройка. Мчится. А мы вот здесь. На бережку мимо нее плывем.
Летней ночью, когда пар ложится на воду лунной дорожкой, видно, как плывёт что-то тёмное.
— Чехов, — бросает дед из темноты с порога. — В «Степи». Утопленник.
Пауза. Только вода поскрипывает о сваи.
…Или коряга. Грань тонка.
А весной, в разлив, несёт мимо всякое: скворечники, солому, горшок сгущёнки.
— Как у Распутина, — говорит дед, глядя поверх воды куда-то вдаль. — Уплывает. Не догнать.
Помолчав, щурится:
— Чайку, а?
Сидим в предбаннике. Пьём. Смотрим в запотевшее окно. Порой кажется, что это не мы на месте, а сам берег медленно отчаливает, унося баню, как запах берёзового листа
— Эврика, — вдруг хрипло произносит дед Архимед Епифанович, протягивая руку к графину. — Сообщающиеся сосуды. В этом — сорокаградусная правда. В этом — сорокаградусная тоска. А в реке — нулевая отметка. И всё сообщается.
Хмыкает. Достаёт из золы печёную картошку, делит.
К утру — чисто. Сизый морозец кусает щёки. Дед Архимед Епифанович, кряхтя, выносит ушат кипятка и выплескивает в метель.
— Кристаллизация, — бормочет он, глядя, как снег клубится над чёрной полыньёй. — Пар в лёд. Энтропия.
Тянет папиросу, щурится на реку, на ту самую большую льдину у берега, зацепившуюся за траву.
— Эх, Катька, Катька… — вдруг говорит тихо, будто кому-то за спиной. — Говорила — «отчего люди не летают?». А в твёрдой воде и вовсе не поплаваешь. Не ищи, оно само приплывёт. Элементарная физика, Катюх, села бы на льдину да поплыла к новому майору…
Затягивается. Молчит. Стоит, немного покосившись, смотрит на свою запруду, будто ждёт, что льдина действительно дрогнет и тронется в путь.
И, не дожидаясь ответа, тащит пустой ушат обратно к сеням. Баня стоит. Немного покосилась, но стоит.
Баня у заводи. Вечером тут — пир, где пар гуще сметаны, а на полке, меж веников, лежит та самая резиновая диковина, что девки в омуте нашли. «Закон, — цедит сквозь зубы дед Архимед Епифанович Лопахин, швыряя на каменку ковш. — Вытесняет. Значит, не совсем уж… пустое место». И затихает. А тишина над запрудой — та ещё обманщица. Под плёнкой льда — течение.
Хочешь зрелищ — выйди на мороз. Стой и смотри. Вот, цепляясь за льдину, плывёт обломок топора. Мужики у печки оживают.
— Из Кукуева, — уверенно говорит кто-то.
— Мало ли топоров по свету плавало, — отзывается дед, не отводя глаз от огня. — У Пушкина… лебедь, помнится плыл…
Он замолкает. Вытирает ладонью усы. Смотрит на пар, что стелется к дверной щели.
…А у Гоголя — птица-тройка. Мчится. А мы вот здесь. На бережку мимо нее плывем.
Летней ночью, когда пар ложится на воду лунной дорожкой, видно, как плывёт что-то тёмное.
— Чехов, — бросает дед из темноты с порога. — В «Степи». Утопленник.
Пауза. Только вода поскрипывает о сваи.
…Или коряга. Грань тонка.
А весной, в разлив, несёт мимо всякое: скворечники, солому, горшок сгущёнки.
— Как у Распутина, — говорит дед, глядя поверх воды куда-то вдаль. — Уплывает. Не догнать.
Помолчав, щурится:
— Чайку, а?
Сидим в предбаннике. Пьём. Смотрим в запотевшее окно. Порой кажется, что это не мы на месте, а сам берег медленно отчаливает, унося баню, как запах берёзового листа
— Эврика, — вдруг хрипло произносит дед Архимед Епифанович, протягивая руку к графину. — Сообщающиеся сосуды. В этом — сорокаградусная правда. В этом — сорокаградусная тоска. А в реке — нулевая отметка. И всё сообщается.
Хмыкает. Достаёт из золы печёную картошку, делит.
К утру — чисто. Сизый морозец кусает щёки. Дед Архимед Епифанович, кряхтя, выносит ушат кипятка и выплескивает в метель.
— Кристаллизация, — бормочет он, глядя, как снег клубится над чёрной полыньёй. — Пар в лёд. Энтропия.
Тянет папиросу, щурится на реку, на ту самую большую льдину у берега, зацепившуюся за траву.
— Эх, Катька, Катька… — вдруг говорит тихо, будто кому-то за спиной. — Говорила — «отчего люди не летают?». А в твёрдой воде и вовсе не поплаваешь. Не ищи, оно само приплывёт. Элементарная физика, Катюх, села бы на льдину да поплыла к новому майору…
Затягивается. Молчит. Стоит, немного покосившись, смотрит на свою запруду, будто ждёт, что льдина действительно дрогнет и тронется в путь.
И, не дожидаясь ответа, тащит пустой ушат обратно к сеням. Баня стоит. Немного покосилась, но стоит.
- 👍 5
- 🔥 3
- 🥱 3
- 🤷♂ 1
- ❤🔥 1
- 🥴 1
