слон в комнате

..психика раскрывается не тому, кто смотрит, а тому, кто не отворачивается.

Театр это то место, где я могу дышать. Чистым воздухом. Не "отравленным", который приносит с собой каждый человек на сессию..
____
Виктимная травма - изменение мышления и структур вследствие постоянного включения в свидетельствование и проживание травмы другого человека. Это исцеляющее присутствие рядом с другим, но деструктивно влияющее на самого присутствующего. Травма свидетеля. И это не меняется графиком. Не режимом. Не личной терапией. Не супервизией. Ты неизменно всегда остаешься внутри тёмных вод (хорошо если не размазанным в кашу). Каждый день по несколько часов я присутствую рядом с другим. Я свидетельствую его слова, вдох и выдох, его состояние, сомнения, грусть, радость, злость, разочарование.. Я свидетельствую и подтверждаю его существование.
__
Театр это возможность легально выгулять своё личное безумие - дать ему место и внимание. Легально свободно дышать и быть собой. Здесь есть четкая граница между миром и сценой. Граница в которой ты можешь быть кем угодно - в особенности Собой!

Эта сцена — не про любовь. Точнее, не только про любовь. Она про момент, когда человек, привыкший держать чужую боль, впервые позволяет себе почувствовать свою. Когда тот, кто всегда присутствует для других, обнаруживает, что ему тоже нужно присутствие. И что позволить себе это — не слабость, а самый трудный шаг из всех, что он когда-либо делал.

«Я дышу» – это не метафора. Это буквально то, что происходит. Несколько минут на сцене — единственное время, когда дышать можно не для кого-то. Просто — для себя.
Гроза это не фон. Это то, что живёт внутри каждого, кто слишком долго был свидетелем. Тёмные воды, которые нельзя осушить, — но в которых можно научиться не тонуть. Хотя бы на время. Хотя бы здесь.

Чёрные стены, чёрный потолок, один прожектор — это не минимализм. Это точная модель внутреннего пространства человека, который годами работает с чужой болью: всё лишнее убрано, всё внешнее затемнено, и в центре — только ты и то, с чем ты пришёл. И то, что пришло к тебе.

Граница между миром и сценой — это граница, где разрешено быть безумным. Не «нормальным». Не «функциональным». Не «профессиональным». Цельным. С темнотой, с водой, со всем, что накопилось.

Сцена не лечит. Она даёт место. И в этом месте можно наконец выдохнуть то, что нигде больше выдохнуть нельзя.

*вчера я дышала в объятиях Другого

Он и Она..

Зал погружён в полную темноту. Тишина. Затем — низкочастотный гул, почти неощутимый, вибрирующий в теле. Где-то далеко — первый глухой раскат грома, будто земля пробует голос.

Свет прожектора вспыхивает. В центре светового пятна — Он и Она. Стоят на расстоянии примерно трёх метров друг от друга. Он — справа, она — слева. Лица в полутени. Руки опущены. Смотрят друг на друга, но взгляды не встречаются: он смотрит чуть ниже её глаз, она — чуть в сторону. Пауза. Слышно, как они дышат: его дыхание ровное, тяжёлое, будто он долго нёс что-то очень важное; её — короткое, рваное, как у человека, который привык вжимать плечи и занимать как можно меньше места. Ветер трогает края чёрной ткани, шуршит, будто шепчет: «Сейчас начнётся».

Он (делает один шаг вперёд, в свет; голос тихий, но заполняющий пространство):

– Я тебя люблю.

Ветер становится настойчивее. По полу скользит первая капля, потом ещё одна — и ещё. Воздух тяжелеет, пропитывается влагой и электричеством.

Она (делает шаг навстречу; лёгкий наклон головы; голос — почти шёпот, с ноткой горечи):

– Ты играешь?

Он (ещё один шаг вперёд; между ними — меньше метра; смотрит ей прямо в глаза; пауза — две секунды; голос твёрдый, но без нажима):

– Нет.

Гром прокатывается ближе, уже не вдалеке, а над самой сценой. Вспышка — неяркая, серая, как будто небо только пробует молнию. Капли падают чаще, собираются в тонкую дробь по невидимой крыше.

Она (шаг навстречу — почти вплотную; голос — срыв, крик почти шёпотом; руки сжаты в кулаки; всё тело — напряжение; её дыхание становится совсем поверхностным, будто она боится впустить в себя слишком много воздуха):

– Я не верю!

Резкий удар грома — так, что хочется пригнуться. Следом — три ослепительные вспышки: белый свет бьёт по глазам и тут же гаснет. Ливень обрушивается сплошной стеной. Вода не видна, но её слышно: плотный, непрерывный шум, в котором тонут лишние звуки.

Он (последний шаг — сокращая дистанцию до нуля. Не говоря ни слова, обнимает её. Пауза — три секунды. Затем целует — не быстро, не медленно, как будто это единственное, что он умеет делать правильно.)

Дождь шумит, но в самом центре светового пятна, где стоят они, он будто чуть тише — как будто буря обтекает их, не смея ворваться внутрь. Молния больше не слепит, она лишь дрожит где-то по краям сцены, как нервный отсвет.

Она (после поцелуя не отстраняется, но не отвечает на объятие; тело напряжено; глаза открыты; слёзы блестят в свете прожектора; дыхание сбивается, становится рваным, как будто она забыла, как дышать, когда кто-то держит её так близко; голос — сломанный, полушёпот, полукрик):

– Я не верю…

Он (продолжает обнимать; руки не давят — держат; подбородок на её плече; говорит тихо, так, что слышит только она):

– Я знаю.

Пауза. Он не отпускает. И в этой паузе слышно, как её дыхание понемногу меняется: из рваного, прерывистого оно становится чуть глубже, будто она пробует новый, незнакомый способ быть здесь. Дождь постепенно теряет ярость: из сплошной стены превращается в частые капли, а потом и вовсе в редкие, тяжёлые удары по полу. Гром уходит за горизонт, оставляя после себя тишину, которая звучит громче любого шума.

Она (кулаки медленно разжимаются; руки поднимаются и ложатся ему на спину — сначала неловко, неуверенно, потом крепче. В этом движении — вся её история: годы, когда она училась не сжиматься от страха, не прятаться от стыда, не убегать от вины. И вот сейчас она не убегает. Она просто кладёт руки ему на спину и впервые за долгое время позволяет себе быть здесь. Делает глубокий, тяжёлый вдох — такой, какой раньше боялась себе позволить, потому что он означал бы, что она чувствует слишком много.)

Он (чувствует, что она обняла в ответ; не меняет позы; голос ещё тише):

– Я знаю.

Она (шёпотом, и в этом шёпоте — не облегчение, а огромная, выстраданная правда; лёгкая улыбка — не от радости, а от того, что смогла остаться в собственной коже; выдох, который длился годы; она произносит это не как обещание, а как факт, который только что обнаружила в себе):

– Я дышу.

Он (так же тихо, целуя её в макушку, и в этом поцелуе — не попытка всё исправить, а признание: он видит, какой это труд — просто впустить воздух):

– Я вижу.

Капли падают всё реже. Потом — одна, последняя. И тишина. В этой тишине слышно, как их дыхание постепенно сливается в один ритм: не потому, что они стараются подстроиться, а потому, что напряжение наконец уходит, и им больше не нужно защищаться друг от друга. Где-то за пределами сцены пахнет мокрой землёй — свежестью, которая приходит только после самой сильной грозы.

Полная темнота. Тишина.

Зачем я свинья живу с птичкой киви?..

*утащила фразу сегодня с театральной школы. предлагаю об неё подумать.

Я люблю Смерть, уважаю Бога и восхищаюсь Дьяволом. И в данном случае, чтобы это понять нужно мыслить много дальше определения "религия".

-------------
Смерть — та, которая забирает старое, чтобы новое могло родиться. Любить Смерть — это не желать небытия. Это не цепляться за то, что уже отжило. Это доверять процессу разрушения так же, как доверяешь процессу роста.

Бог — та сила, которая всё это держит. Не «дед на облаке», а сам принцип, по которому из хаоса рождается порядок, из распада — новое. Уважать Бога — это признавать, что есть что-то больше тебя, и это «больше» не враждебно.

Дьявол — тот, кто говорит «а ты уверена?». Кто искушает остаться, не двигаться, держаться за старое. И в этом его красота: без него не было бы выбора. Без сомнения нет веры. Без вызова нет роста. Восхищаться Дьяволом — это видеть в сопротивлении не зло, а силу, которая делает движение осмысленным.

В юнгианской оптике это три архетипа, и они работают не по отдельности, а в постоянном танце. Смерть без Бога — разрушение без смысла. Бог без Дьявола — порядок без жизни. Дьявол без Смерти — бунт без трансформации. А вместе — движение.

Думаешь что ты вся такая просветленная и преисполненная, а потом обуваешь ролики, встаешь и понимаешь, что с того самого дна "постучали"..
Или история про относительность понятия "свобода" (любовь, ценности, смыслы сюда же).
Все эти понятия вписываются в мир человека через среду и окружение. А когда ты дорастаешь до своих 30-40-50-ти лет обнаруживаешь всю лживость этих определений. Всё, что представлялось когда-то свободой, разбивается об обычные ролики, где ты НИЧЕГО НЕ МОЖЕШЬ! Даже встать самостоятельно это ещё то испытание. А потом катишься (пытаешься это делать скорее) и обтекаешь потом так будто находишься в сауне. Ноги не слушаются, колени постоянно пытаются выйти из чата и вместе с ними сознание.. Прекрасно в этом пока только тренер, который катит рядом и между прочим ещё успевает стряхивать с себя пылинки (бесит конечно). Спустя семь занятий ты наконец-то катишь без желания вцепиться во все доступные телеса тренера и даже поднимаешь глаза от пола (сегодня я даже человеков объехала 💪 и на фонариках словила ритм и центр). В какой-то момент я перестала контролить и (о, божечки) оказывается так лучше получается (Америку открыла если что сейчас))!

Про свободу.. А про свободу здесь сам процесс движения - движения в ограничениях, неопределенности и неизвестности. Движение где тебя "уносит" потоком в никуда - ощущение на грана а&Уя. И вместе с этим ты начинаешь понимать, что именно это и есть СВОБОДА - продолжать движение независимо от ограничений, потому что эти ограничения только в твоей голове. А если точнее в Эго - а этот чувак очень пугливый, тревожный и вообще паникер. На всё, что хоть как-то отличается от предыдущего зафиксированного годами опыта, он реагирует ступором и паникой. И правильно что он так реагирует. Потому что в тот момент как только новый опыт "переварится", прежняя версия Эго перестает существовать. Она умирает! Смерть, похороны, поминки и тут же рождение - ощущения не особо приятные, ещё и амбивалентные. Но именно в эти секунды умирания ты и можешь заметить свободу - разную, противоречивую, ошеломляющую.. Самый ужасающий и, если ты познал всю суть бытия, самый желанный момент жизни.
___
Почувствовать запах приближающейся Смерти. Пригласить её сесть рядом. Выпить чай. И умереть в объятиях заботы, тепла и любви.. Звучит снова одновременно шокирующе ужасно и трогательно красиво - обнаружить себя в агонии, страхе, уязвимости и беспомощности, и в абсолютном принятии тебя всей. Одновременно умирающей и рождающейся снова. Смерть - распорядитель похорон и повитуха..

Прорывы происходят — если они происходят вообще — после попадания в состояние тупика. Это касается и нашего личного внутреннего странствия, и наших отношений с другими людьми. Более того, — и в этом заключается божественное провидение в развитии человеческой судьбы или же, пользуясь удобной метафорой совершившего полный оборот колеса, тупик — это констеллированная Самость. Когда мы оказываемся в таком состоянии, где нас трясет с головы до пят, возможно, мы получаем свидетельство о присутствии у нас внутри живого Бога.

В тупике мы сталкиваемся с Самостью. В нашем абсолютном бессилии и перед лицом полной невозможности бог и богиня воспринимаются нами как застывшие божества, в которых сосредоточен парализующий ужас. Мы видим застывших богов, которым больше не можем поклоняться. Эти застывшие образы оттаивают под нашими слезами, и окаменевшие боги возвращаются к жизни, поселившись в нашем теле. Они питаются кровью наших страданий. До тех пор, пока мы будем оставаться в западне старых мертвых богов, нас будут бросать. Мы становимся даже сверхпокинутыми: «Боже мой, Боже мой! Для чего Ты меня оставил?»

Если в таком полном мраке мы можем отдать свою кровь камню, слезы — своей скорби, голос — своей ярости, истину — своему обману, тогда «тьма станет светом, а покой — танцем». Отвернувшись от старых мертвых богов, мы теряем все и вместе с тем все обретаем, ибо в момент признания поражения появляются живые бог и богиня. Мы уходим оттуда, ощущая себя совершенно покинутыми, туда, где никогда покинуты не будем. В момент постижения душа и Самость — суть одно. Больше нет зависимости, нет страха или нужды, мы получили дар любви.

Юнг называл этот путь индивидуацией. При движении по нему сметаются прочь все фасады, ложные ожидания, мертвые боги. В конечном счете, он ведет в ядро тупика, где живет истинная любовь. Если мы вообще когда-нибудь освободимся от цепей патриархальности, от сковывающего нас стремления к власти, от своего страха оказаться покинутыми, от своей ярости, от своих страстей и пристрастий, от своей зависимости от «подающей руки», которую другие предпочитают лизать, скрывая это, нам следует донага раздеться, чтобы окончательно очиститься от этих мертвых богов. Тогда к нам придет любовь. Появятся живые бог и богиня. Тогда мы почувствуем свою силу.

Мэрион Вудман "Опустошенный жених. Женская маскулинность"

Пока ты веришь, что твоя жизнь — это следствие чужих решений и случайных ударов судьбы, ты не сможешь выстроить внутри себя устойчивую опору для счастья.

"Какую власть имеет человек, который даже нежности не просит!"

Эта фраза — из стихотворения Анны Ахматовой, и в ней живёт парадокс: человек, который даже нежности не просит, кажется одновременно и невероятно сильным, и невыносимо хрупким.

Если смотреть на это с психологической точки зрения, власть такого человека — не в доминировании и не в том, чтобы управлять другими. Его власть — в способности делать себя невидимым для чужой заботы и тем самым удерживать дистанцию, которую он считает безопасной.


Когда человек не просит нежности, он фактически говорит: «Не подходи слишком близко». И большинство людей эту границу уважают — просто потому, что не знают, как её обойти, и боятся сделать больно. Это очень сильная позиция: не нужно ничего объяснять, достаточно просто не просить.

Просьба о нежности — это уязвимость, а уязвимость часто ощущается как долг: если мне дали тепло, я должен как-то его отработать, оправдать, быть «достаточно хорошим». Не прося, человек защищает себя от этого внутреннего требования.

Тот, кто не просит, невольно заставляет окружающих мучиться вопросом: «А можно ли? А не сделаю ли я хуже?» Это создаёт эмоциональное поле, где другие становятся осторожными, бережными, иногда даже виноватыми. То есть такой человек косвенно управляет тем, как с ним обращаются.

Не просить — значит не рисковать получить отказ. Отказ в нежности ранит особенно сильно: он воспринимается не как «сейчас у человека нет ресурса», а как «я не имею права на тепло». Поэтому отсутствие просьбы — это способ удержать контроль над самым болезненным.

------
Чаще всего это не выбор «мне ничего не надо», а выученная стратегия выживания. Если раньше просьбы о нежности встречали равнодушием, обесцениванием или даже наказанием, психика делает логичный вывод: безопаснее вообще не просить. Тогда «власть» становится формой самозащиты.

И тут появляется тот самый горький парадокс: человек владеет ситуацией (держит дистанцию, избегает боли), но платит за это одиночеством и невозможностью получить то, в чём на самом деле нуждается.

ГОРДЫНЯ
"Как много в этом звуке для сердца милого слилось.."
Я всё сам/а..
Мне ничего не надо..
Я никогда ничего не прошу..

Знакомые фразы. Наверняка когда-то их слышали или даже говорили сами.

Так вот это ГОРДЫНЯ. Самый тягчайший грех по мнению Библии (и соответственно религии, любой).
Но это грех и по меркам обычной жизни, не привязанной к религии и её канонам.

Гордыня появляется в тот момент, когда человек перестает жить в реальности. Он наделяет окружающий мир ролью агрессора, нападающего, пожирающего, забирающего, огромного..

И тогда приходится смиряться и адаптироваться. Запереть всё ценное в четырёх стенах и сесть Цербером у двери. И лаять на каждый куст, который ветром колышет. Знаете почему? Потому что страшно!

Гордыня - это "я выше". Но мы уже убедились в огромности и могущественном влиянии мира, от которого "нужно" прятать свои драгоценности (в которых естественно заложен весь смысл жизни - другого не нашлось). Потому здесь появляется абсурд - чтобы справиться с этим "чудовищем" (чуть ниже напишу кто это), приходится становиться ещё "больше". Иногда даже за счет реальных физических размеров. А когда размеры не раздуваются, то раздувается Эго. За счет чего?

За счет связей - человек пытается насколько это возможно укрепить связи с чем-то или кем-то, что дает хоть какую-то идентичность.
Например, работает 24/7 чтобы быть "незаменимым" работником. Или рожает бесконечно детей, чтобы быть "нужной" матерью (героиня Линнет из сериала "Домохозяйки" - там ещё есть сюжет с раком (интересно почему она заболела??). Или готовит первое, второе, третье, стирает, убирает, купает в ванной, контролирует светильник в его комнате (фильм "Кровь с молоком"). Здесь можно приводить множество примеров, но суть одна - один человек ставит в зависимое контролируемое положение другого человека.

А всё дело в пустоте - внутренней пустоте, нераспознанной, не увиденной, не понимаемой. И оттого нарекаемой Чудовищем. В него (в Чудовище) вытесняется всё, что не возможно пережить и переварить на психическом уровне - чувства и эмоции. Злость, обида, ненависть, разочарование, грусть, печаль, горе.. Это всё копится и со временем перестает быть контролируемым - объем настолько огромный, что превращается во что-то жуткое и ужасное. Внутренний мир раскалывается - есть часть ужасная и есть условно хорошая. Ужасная нарекается Чудовищем. Хорошая же остается для мира маской, которая позволяет сохранять необходимые для жизни отношения. И здесь случается парадокс - тот кто ужасный и могущественный это тот же кто смиряется и пытается выживать. Тот кто нападает это тот же кто защищается, выстроив стены и посадив у двери Цербера. Тот кто гордиться своей ложной самостоятельностью это тот же, кто жаждет быть увиденным и любимым.

____
Чудовище это ты! И оно ждет увиденности. Оно ждет прощения. Оно ждет снятия с себя вины. Оно ждет тепла и любви.. Потому что это ты и есть..

Милостыня, или почему скидки могут вызывать отвращение..
"Обычно я беру 100 тысяч, но сейчас тебе сделаю за 10.." (Контекст может отличаться, и даже эта "скидка" может объясняться продавцом, на первый взгляд, понятными причинами). Фраза вроде обычная - тебе предлагают стоимость меньшую и это должно радовать. Но не радует. Совсем. Не радует. Потому что ощущение, что сейчас тебе душу нужно продать, а не просто деньгами расплатиться. Почему?

Первая высокая цена срабатывает как якорь - в ней заложена ценность, статус и дефицит продающего. Далее делается скидка (добровольное ограничение собственных интересов ради собеседника). Мозг воспринимает это как выгодную сделку. (При этом реальная рыночная стоимость услуги может быть ближе к тем 10 или даже ниже. Мозг попадает в ловушку восприятия: «мне дают очень много», хотя по факту это может быть обычная цена.)
Акт снисхождения запускает ожидание ответного движения - почти неизбежно предполагается эмоциональная или поведенческая отдача: благодарность, лояльность, уступку.
Ты получаешь не просто услугу дешевле, а «добро», и теперь должна быть «хорошей» в ответ. Даже если долг не озвучивается, психика считывает жест как одолжение и автоматически запускает потребность его «отработать». Это вызывает внутреннее напряжение: хочется одновременно и поблагодарить, и не оказаться обязанной.

Здесь нет чёткости и гарантий, что завтра цена не изменится. Для психики такая неопределённость — это стресс. А когда она подана в обёртке «я для тебя стараюсь», стресс смешивается с чувством вины: сомневаться в «добром жесте» неприятно.

Такой дар с подвохом – щедрое предложение, которое на деле связывает получателя обязательствами. В мифах и сказках такой дар часто оказывается проклятием или ловушкой: герой получает что-то ценное, но взамен теряет свободу, память, силу или должен выполнить опасное задание. Психика на бессознательном уровне считывает этот паттерн и реагирует тревогой.
__
«Милостыня» — это не сделка, а жест сверху вниз, который требует смирения, благодарности и потерю чувства контроля и свободы выбора от получателя.

Меня мягко ставят в позицию «получателя милости», но я этого не просила..