Анастасия Голованова 

* * *

ты просыпаешься снова в двуспальной кровати  
поздно вставать так что можно ещё поваляться  
сны наплели в голове паутинные сети  
в них заплутали неугомонные дети   
  
голубь вчера стучался в балконные стекла  
стриж залетал залетал пришлось ловить одеялом  
цветы распустились однажды да так и цветут на обоях   
чайный кружок на столе  
  
сам же надламывал веточки бабочек дёргал за крылья  
хрусты гуляют по телу хрусты гуляют по телу  
и кого теперь укрывать одеялом кого укрывать одеялом  
и кому теперь бегать по улицам неугомонным  
залетать залетать на балкон   
клювом стучаться в стекло  

Источник: тг-канал авторки.

#выбор_Сергея_Хана


Лори Андерсон в одной из своих композиций перечисляла правила, которые она и Лу Рид выработали для времён вроде нынешних. Читая стихи Насти, можно словно прочувствовать одно из этих правил как их внутреннее-мягкое-приграничное заоконному холоду тепло. Протягивая [ɪ(ə)] в really и с едва заметной вибрацией финальной r — Лори произносила: be really tender. 
  
Одна из заметных актуальных тенденций в поэзии — возвращение детскости, которая в лучших образцах свободна от инфантильности и стремится скорее к чистоте чувствительности. И если для кого-то эта чувствительность — чувствительность первой встречи, то во многих Настиных текстах это чувствительность расставания, первого — но не столько хронологически, сколько в значении начала.   
  
Утро в стихотворении выше — как, например, и в другом Настином тексте — «Заметнее всего утром» — оказывается зоной засвета, когда начало и завершение сходятся в размывающем восприятие пятне, отслаивая реальность, которая теперь обёрнута лёгкой дымкой памяти, пылинками её мелочей. Стихотворения Насти вообще часто словно тянутся рукой в тонкой перчатке воспоминания в явь и отдергиваются в последнее мгновение прикосновения.
  
«Ты просыпаешься снова в двуспальной кровати» — почти дерридианское «больше чем один, меньше чем два», или нехватка, незавершённость, потеря и возможность — возможность следа, любовь к следу, предоставление себя следу, пусть «следы [и] производят пространство своей записи не иначе, как придавая себе период своего стирания» (Деррида). Следы — исчезающие, тихие, как негромкой бывает боль, неотличимая от вины: «сам же надламывал».  
  
«Просыпаешься» — ещё до пробуждения, в невозможном пространстве отсылки, пространстве между фрагментами времени, в котором они все перед тобой, настоящие, распустились да так и цветут. Отсюда бы не уходить: лениво поваляться в их тени, а потом послоняться там же, гулять по времени-телу маленьким чудом хруста, ходить по кругу, по кругу ты-я, стучать самому себе снаружи и (не)откликаться.  
  
Тук-тук: «просыпаешься снова» — а что значит «снова», что это за повтор? Паутина/силки, в которые попалась бы птица, да только где она? Но вот они мы, твои «неугомонные дети», и мы — уже и не мы. Текст —

      в отличие от следа — всегда повторяется, а «повторение, логика повторения, компульсия повторения остаются неотделимыми от влечения смерти» (Деррида). Вот мы и знаем имя твоё, птица. И имя —

      всегда повторяется, но не повторяется его время. Если прагматический текст движется к собственному распаду, то поэтический текст бежит на пол шага впереди себя, отправляется в путь — 

      пусть даже это путь по кругу внутренней комнаты. 


#комментарий_Сергея_Хана