Яркие полуночные звёзды безупречными жемчужинами сверкали на бескрайнем синеватом полотне безоблачного неба, словно отражая едва заметные золотые крапинки светлячков, разбросанных по горным кустам. Те неустанно запевали свою задорную песню, стрекоча о чём-то своём и вторя натужному скрипу цепи старенького велосипеда. Крутить на нём педали в гору всегда было тяжело, Хината помнил, но в этот раз, когда сзади, на неустойчивом велосипедном сидении прибавился ещё и груз в виде ставосьмидесятисантиметрового подростка, преодолеть крутой подъём казалось чем-то поистине невозможным. Тем не менее, сдаваться Шоё не собирался: чёрствые ладони лежали на его талии мягко, неловко и адреналина прибавляли похлеще любого матча.

– Нет, Хината, это всё-таки плохая идея, – сконфуженно пробурчал Кагеяма, стараясь не двигаться лишний раз. Он видел, как медленно они едут, с каким трудом Шоё крутит педали, и насчитал уже седьмой пот, сошедший с Хинаты за это непродолжительное время, а ведь они ещё даже не на полпути. Всё это заставляло его смущённо краснеть и радоваться хотя бы тому, что Шоё слишком занят, чтобы оборачиваться и пытаться разглядеть его лицо в густом вечернем сумраке.

– Неважно... – прокряхтел он, сильнее сжимая прорезиненные ручки руля, – Я проиграл... и я выполню... наказание.

– Давай дойдём до твоего дома пешком, серьёзно, – вновь попытался убедить его Тобио. – Завтра скажем Нишиное-сану и Танаке-сану, что ты без проблем довёз меня до своего дома.

– Ты не умеешь врать, Кагеям... Они быстро всё поймут...

– Я сделаю всё, что в моих силах.

– А что? Переживаешь за меня? – Хината мельком усмехнулся, тут же вдыхая побольше воздуха.

– За команду. Укай-сан нам бошки открутит, если ты надорвёшься и не сможешь участвовать в соревнованиях. Без тебя Карасуно не так сильна.

– Не умеешь ты врать, Кагеям, не умеешь... – Шоё глухо рассмеялся, закусив губу. Бёдра отзывались острым болезненным покалыванием, а икру на правой ноге, кажется, вот-вот сведёт, но на его лице расцветает широкая озорная улыбка, и Хината давит на педали с новой силой. Ветер, сжалившись, обдувает его своими хлёсткими порывами, треплет влажные пряди волос и забирается под взмокшую футболку, посылая взбалмошный табун мурашек по всему телу. Тобио это, кажется, чувствует, потому что будто ненароком обвивает свои руки вокруг его талии крепче. Шоё не успевает подумать, делает он это чтобы согреть или удержать на месте: ему слишком весело, слишком жизнерадостно, слишком влюблённо, и он смеётся ещё звонче, невзирая на то, что воздуха в лёгких не осталось совсем.

– Тише ты, идиот, – совсем не злобно шикает на него Кагеяма. – Не трать силы.

– Эх, Кагеяма, прямо сейчас я, кажется, сильнее всех живых! – Хината снова вдыхает поглубже, чтобы секундой позже разразиться звонким улюлюканием. В ближайших кустах слышится, как встревоженные птицы спешат убраться подальше от незваных гостей.

– Ага. И тупее.

– Ну уж нет... Это уже про тебя, – Шоё говорит тише, но Тобио слышит в его голосе улыбку и чувствует, как его губы невольно улыбаются тоже. От Хинаты пахнет цитрусом и летним зноем, и его аромат мешается, переплетается в воздухе с сухими запахами вечернего леса. Где-то внизу, за оврагом, робко журчит местная речка, и Кагеяма видит, как отражаются в ней сонный полумесяц луны да россыпь драгоценностей-звёзд. На душе спокойно. Хината снова умолкает, дышит глубоко и шумно, позволяя себе немного перевести дух. Рыжий загривок поблёскивает жемчужными капельками в окружении морозных мурашек, и шальная мысль Тобио – шальная пуля, что бьёт насквозь, наотмашь, на поражение. Он ухмыляется и спускает курок.

Заговорщицкий шелест листьев подначивает, подстрекает, распаляет во мгле позднего вечера, и смущенью места нет. Щёки пылают алым огнём, но причиной тому не робость, а искушение, погодная жара и жара душевная, опасные искрящиеся думы... Кагеяма наклоняется осторожно, сжимает пальцы на чужих боках и целует взмокшую шею. Он прижимается горячими губами неожиданно, смело, дерзко, и Хината невольно вздрагивает. Дыхание вновь сбивается, и Шоё не думает, что в силах выровнять его.