таймскипный тендо сатори, и с чем его есть ::• дома сатори часто пробует экспериментировать с рецептами, создавать что-то совершенно новое, а главное – своё. через шоколадные десерты тендо выражает свои чувства, мысли, и они не всегда поддаются стандарту друг шеф-поваров этого мира. порой в душе тендо творится нечто настолько сумбурное, что и новое блюдо в результате получается таким же – неопределённым, филигранным и неоднозначным. как правило, оно не ошеломляет своим пронизывающим вкусом сразу же: его надо распробовать, ощутить, как растекается, плавясь, шоколад на языке, и тогда он грациозно проявит себя в лучшем свете. и всё же, его собственные рецепты редко попадают на витрину кондитерской: обычно люди относятся к нововведениям с опаской и предвзятостью, что является залогом провала. простым смертным редко нравятся изменения: как в жизни, так и в репертуаре их любимой кондитерской. и все же одно такое блюдо нашло себе место в самом центре витрины – bitter sweet symphony, это то, как назвал его сам тендо. и хоть на продажу оно выставлено под более неброским и, естественно, коротким наименованием, сатори неизменно ведает покупателям тайну его настоящего прозвища, ведь именно в нём лежит главный ключ к познанию этого изысканного вкуса.
• как ни странно, с вакатоши они начали встречаться сильно позже окончания старшей школы: говоря откровенно, тендо растил в себе симпатию все эти промелькнувшие едва заметно три года, был счастлив просто стоять с ушиджимой на одной площадке и не любил думать о будущем. они говорили об этом лишь один раз, и вакатоши чётко дал понять, что беспрекословно собирается продолжать карьеру волейболиста, и это, конечно, было справедливо. именно тогда сатори осознал, что ушиджиме вряд ли нужны его бессмысленные признания, которые действительно были бы одним огромным и неуклюжим бельмом на глазу стремительно преодолевающего ступень за ступенью карьерной лестницы успешного спортсмена. и после выпуска тендо плотно запер свои нежные чувства за грубой, обветшалой дверью, выпуская их лишь в процессе своего творчества – кулинарии. однако эта тема не была для сатори «табу»: он свободно разговаривал о своём друге со знакомыми, смотрел захватывающие дух матчи днём на работе и ночью в постели, обсуждал свою «глупую школьную» влюблённость с ячи, и в целом – эта любовь стала частью жизнедеятельности его организма, она танцевала в один такт с сердцем, сплавлялась по тем же рекам-венам, что и кровь, и улыбалась там же, где расцветали в улыбке и красноватые губы тендо. сатори никогда не жаловался на безответность и никогда на неё не надеялся, не смел её желать. он не задумывался и просто любил.
но всё в его жизни изменилось внезапно, нежданно и даже парадоксально. ушиджима позвонил в его дверь ранним субботним утром, когда по тихим улочкам сновали лишь заблудшие коты, а по стенам живописных каменных домов уже стелился аромат свежесваренного кофе с балконов пробудившихся работяг и ранних пташек. раздражённый тендо открыл ему – и тут же застыл. застыл со слипающимися от остатков сладкого сна глазами, в лёгкой и дырявой в некоторых местах домашней футболке, с продолговатым отпечатком от рельефных простыней на правой щеке – и с безумно радостным недоумением, которое в страхе металось по грудной клетке. вакатоши – такой чертовски необычный вакатоши! – стоял перед ним с небольшой дорожной сумкой в левой руке и с пышным букетом бордово-винных роз (сатори сразу узнал их: это были цветы из магазинчика тёти люсьен, которая частенько заходила в его кондитерскую, как и тендо – в её цветочный; как правило, не чтобы купить какие-то определённые растения, а полюбоваться каждым из них, вдохнуть симфонию изящных ароматов и удовлетворить свою эстетическую потребность) – в правой. немного отросшие со старшей школы волосы растрёпанно торчали в разные стороны после долгого ночного перелёта, а на смуглых строгих скулах виделся отголосок мягко-розового смущения – и, пожалуй, тендо понадобится немало времени, чтобы привыкнуть к этому.