на самом деле, да – съездить всей командой к морю на пару дней было одним из самых лучших решений в их жизни.

в небольшом деревянном домике раздавались громкие весёлые возгласы наперебой, издалека доносился манящий аромат сочного барбекю, с которым ловко управлялись укай и такеда, а в воде изредка можно было услышать глухой "плюх!": под вечер, когда природа устало зевала и медленно-медленно засыпала, рыбы позволяли себе немного порезвиться в спокойствии абрикосового света.

сугавара глядел в даль, и яркое закатное солнце раскаленным шаром выжигалось в его глазах. сидя на деревянных мостках, он размеренно покачивал ногами, босым большим пальцем едва касаясь водной глади. по ней тогда шла рябь большими умиротворёнными кругами, и сугавара видел в них отражение собственных мыслей. прохладный вечерний ветер проводил острыми кончиками своих когтей по его оголённому торсу, а влажные плавательные шорты весьма неприятно липли к коже, но в целом сугавару в тот момент ничего не беспокоило.

у коуши в голове те самые водяные окружности и полный штиль, а у дайчи – целая рыболовная сеть, в которой затесались как караси, так и блю демпси.

дайчи, в принципе, всегда, когда смотрел на сугавару, начинал усиленно думать и много чувствовать, будто коуши – та искра, необходимая для разгорания целого костра. коуши словно был его личным воодушевлением, аффирмацией, которая быстротечной рекой концентрировалась в венах, опутывала сердце красивой атласной лентой – так, чтобы дайчи потом мог принести его коуши в качестве подарка.

чувствовать себя особенно живым только в те моменты, когда речь заходила о коуши, было чертовски иррационально, но настолько приятно, что савамура вряд ли согласился бы отказаться от этого ощущения однажды.

именно поэтому дайчи никогда не заставляет себя отвести взгляд от сугавары. особенно сейчас, когда насыщенный розовый мешается в солнечном закате с трепетным лиловым и снисходительным персиковым, и они своеобразным триколором обводят контур профиля коуши, подсвечивают его бледноватую кожу изнутри и делают из него межгалактический континуум.

савамура не теряет головы при таком виде, а очень, между прочим, хотелось бы. потому что его мысли копошатся надоедливыми мушками: "может, предложить ему зайти в дом? уже довольно прохладно...", или "мы завтра уезжаем, интересно, он собрал вещи?", есть ещё что-то вроде "не проголодался ли он? мы обедали уже давно..."

дайчи смаргивает эти навязчивые думы со своих ресниц, созерцает солнечное ядро, неспешно, но верно скрывающееся за таинственным горизонтом, и понимает, что если он нарушит такой трепетный момент своими глупыми вопросами, то коуши ему этого очень долго не простит.

это первый раз, когда дайчи понимает нечто настолько... духовное, поэтому данный миг особенно ценен. савамура обязательно похвастается сугаваре этим, и коуши несомненно рассмеётся, взъерошит короткие волосы на его макушке и, конечно, скажет что-то в своём репертуаре дразнящее.

это – потом, а сейчас дайчи бесшумно переплетает их пальцы, бесхозно мёрзнущие в одиночестве на мягкой тёмной древесине мостков, значительно намокших после дневного набега неуёмных первогодок и их старших товарищей.

коуши изумлённо поворачивает к нему голову, читает в затемнённо-карих глазах поэтичные строки без рифмы и улыбается немного шире. мелкие ямочки на его щеках играются с румянцем малинового солнца, подглядывающего из-за плавного хребта зелёных холмов.

сугавара делает едва слышный вдох и...

– я шёл по мосткам, и вдруг – там, в глубине потока, сквозят водяные цветы. – его мягкому голосу шелест приморских деревьев служит аккомпанементом. очередной скромный "плюх!" доносится из недр водоёма, и теперь картина кажется беспрекословно завершенной.

коуши всегда цитирует любимые хокку, когда ситуация к тому благоволит. иногда получается невпопад, иногда выходит полнейшая несуразица, но савамура думает: пока для сугавары это имеет смысл, всё в порядке. конечно, наверняка только бесу известно, что коуши постоянно подразумевает под загадочными словами такого рода, но дайчи моментами даже находит это изящным и возвышенным.