🩵 • 🩵 • 🩵 • 🩵 • 🩵 • 🩵 • 🩵 • 🩵

– Ты мне нравишься...

Ну, вот и всё. Она правда это сказала, хотя верилось с трудом. Заветные слова слетели с её тонких губ тихим шелестом полевых трав и, гонимые лёгким летним ветром, испарились где-то во вселенной. На её бледных скулах робко проступили розоватые кляксы смущённого румянца, и она, пряча глаза в рельефах иссушенного знойным летом асфальта, осторожно теребила подол своей юбки кончиками пальцев.

Киёко всегда чувствовала себя уверенно. Шимидзу – это многовековой ствол мудрого дуба, Шимидзу – не лёгкий стебелёк осточертелой осоки. Хладнокровие и стойкость шли с ней в ногу, маршируя, и были верными спутниками её жизни.

Но то мгновение, когда глянцевые губы чуть ли не прошептали долгожданное признание, так и сочилось уязвимостью. Киёко словно обнажалась; от этого чувства мурашки дружным строем спускались по мраморной лестнице её позвоночника. С сердца Шимидзу лоскут за лоскутом сдирали её напускную браваду неприступности – как жёсткую хрупкую кожуру с неспелого мандарина.

Киёко думала, что очень рада тому, что именно Танака видит её такой, не кто-то другой. Шимидзу доверяла ему рубиновый ключ от своей души и разрешала кататься на её чёртовом колесе, бродить по её многочисленным зеркальным лабиринтам и, может, даже забрести в её Комнату Страха. Но это позже.

Непривычно – вот, как это было. И Киёко действительно волновалась. Вряд ли она могла получить отказ от Танаки Рюноске, просто... Что будет дальше?

Вскоре он потушит окурок своего интереса об её сердце, потому что Шимидзу – больше не запретный плод?

Наверное, всё-таки нет. Точно не кто-то вроде Танаки.

Киёко сжимает свой миниатюрный кулак – ногти возмущённо вонзаются в бледную кожу ладоней – и осторожно поднимает свой отточенный взгляд. В её глазах плещутся буйные ночные океаны (в её душе штормит), и резкая молочная молния разрывает мир напополам...

Да. Точно не тот, кто смотрит на неё вот так.

Шимидзу вряд ли смогла бы сказать, дышал ли он вообще, но была готова поклясться, что на какой-то короткий миг жизнедеятельность его крупной внутренней деревеньки застопорилась. Шестерёнки заели, стрелки часов испуганно встали, а электричество шокированно погасло во всех районах и в каждом доме. Серые радужки завороженных глаз Рюноске заволокло опьянённой дымкой.

Несмотря на своё смелое поведение, несмотря на громкость своих слов, несмотря на всю искренность своего восхищения Киёко Шимидзу, Танака никогда не смел и мысли допустить о том, чтобы действительно быть вместе с ней. Переплетать свои мозолистые мужские пальцы с её изящными, взором улавливать каждый изгиб желанных губ и, возможно, даже целовать эту манящую родинку каждое утро и перед сном. Танака мог себе это представить, но отказывался.

Рюноске ни за что не решился бы на что-то большее, чем шумный восторг. Почти невозможно поверить в то, что воплощение магического таинства может сосуществовать рядом с вопиющей простотой.

Это казалось возмутительно оскверняющим.

Но не сейчас.

Танака спрятал лицо в изгиб своего локтя, запрокинув голову наверх. Забавно: Рюноске, весь из себя такой мужественный, становился чертовски сентиментальным под боком у Киёко. Глаза горели синим (как её глаза) огнём, и он позорно всхлипывал, пытаясь проглотить излишнюю эмоциональность.

– Киёко-сан... Я не знаю, это... неожиданно, – Танака говорил в нос, но его голос всё равно звучал звонко, хоть и не по-мужски слабо. Шимидзу почувствовала, как сердце приобретает более умеренный темп, и перестала так остервенело терзать свою юбку, – Киёко-сан, это правда?.. Нет, конечно, правда; я не думаю, что вы вообще умеете врать, просто, Киёко-сан...

– Просто Киёко... Рю, – её голос наверняка не превышает и трёх децибел, но эти слова почему-то отбивают партию павер-метала на барабанных перепонках Танаки, и он поворачивается к "просто-Киёко" всем туловищем, сморгнув сладостную соль громкого счастья.