сложно сказать, что тендо всё ещё помнит об этом. он просто знает, что его детство – это часть его неистовой души. частица даже. про такие говорят: "мал, да удал."

тендо не пытается держать те скользкие, ядовитые, нефтяные слова, он не глуп. тем более сатори давно уж не монстр: он любим самым невинным человеком на этой планете (с точки зрения тендо), "олицетворением плодородия" (так всё ещё считает только тендо), "многовековым мхом, обволакивающим основания стволов только с северной стороны" (едва ли кто-то мог сравнить ушиджиму с этим, помимо тендо). и сатори, конечно, считал это божественным снисхождением, а как иначе? однако прошлое... прошлое – оно на то и прошлое, чтобы быть постоянно: перманентным маркером подчёркивая вены, забившись мелкой ржавчиной меж извилин в мозге, облепив стенки лёгких тонким слоем конденсата. прошлое не могло просто исчезнуть, и тендо, в общем и целом, научился с ним уживаться.

иногда. наравне с "но" всегда есть какое-то злополучное "иногда". аксиома.

иногда тендо кидал неосторожный взгляд в зеркало. небрежный, повседневный... заговорщицкий даже. и мог залипнуть. просто застыть изваянием и смотреть на нереальные, неземные, чуждые очертания в зеркале.

каждый раз это ощущалось – будто операция по удалению аппендицита без анестезии. сатори из раза в раз ковырялся дрожащими руками, острым пинцетом ворошил старые раны и рыхлые швы, но корень проблемы никогда не был изъят. постоянно он оставался пульсирующим воспалением, словно кусок яблока поперёк горла. ни вдохнуть, ни сдохнуть.

сбритые красные волосы торчали необузданными шипами: не подходи – убьёт, заколет, всадит по самое сердце и ухмыльнётся, он ведь монстр. и его красные волосы – рога дьявола, не иначе.

уродливо-широкие глаза, нависшие грозной скалой веки, рот самой неординарной формы – шальные детские голоса в его голове могли перечислять бесконечно. они звучали задорно, шаловливо и безобидно, но – увы и ах! – резали без ножа, с ножом, с кинжалом, с тупой катаной, с вилкой и всем-всем-всем. проще говоря – вооружены. ангельские дети с холодным оружием наперевес против беззащитного, почти нагого и не-имеющего-ничего-общего-с-раем тендо – и исход битвы предопределён заранее. сатори сдаётся, сплёвывает под "бросьте оружие!" и готовится подписывать мирный договор, по результатам которого будет, естественно, выплачивать контрибуцию натурой.

и ушиджима вакатоши – домашний, тёплый и слишком уж пахнущий шоколадным печеньем вакатоши – врывается на поле битвы тендо сатори весьма неожиданно. одним взглядом (вытирая руки вафельным кухонным полотенцем) заставляет трусливых детей сгинуть (он всё ещё в глупом обтягивающем фартуке с кроликами) и появляется стальным отражением в зеркале, позади тендо.

его сильные руки действуют намеренно замедленно, опускаются на плечи, скользят к острым ключицам, очерчивают ямочки и только потом аккуратно разворачивают к себе.

тендо никогда не ищет проявления ярких чувств на этом каменистом лице, но, когда в густо-зелёном цвете чужих глаз блестит отголосок предрассветного солнечного луча, сатори по-настоящему счастлив.

чёрствые руки ушиджимы несмело пробираются к линии его челюсти, большим пальцем потирают отточенную скулу (и она тут же заливается красным! самое настоящее чудо – вакатоши, что, волшебник?), скользят к слегка взмокшему от напряжения затылку и ушиджима наклоняется. ушиджима оставляет на той самой ключице невесомый отпечаток своих пухлых губ, целует чуть выше, мажет по кадыку, дышит в подбородок. ставит трепетную метку за ухом, носом проходится по мочке, слегка сжимает пальцы на алом загривке (это те проявления чувствительности вакатоши, которые сатори выжигает на своей коже раскаленными углями позже). его губы поднебесным касанием остаются на его разгоряченном лбу, целуют веки, нос и всё-таки осенним зноем прислоняются к губам тендо, запечатывая распалённые вздохи в тонкое пространство – только между ними.

вакатоши аккуратно отстраняется, и те старые швы в тендо рвутся окончательно, престарелой резиной (до гитарных струн им, пожалуй, далеко) бьют по сердцу, потому что взгляд ушиджимы и его