🌟⎯ֹ⎯ #boreo x aü 🤩
Борис — юноша, оставленный на воспитание при храме после того, как его отец сбежал. Воспитанник причта — живет при храме, помогает в алтаре, постепенно входя в церковный быт, не принимая пострига.🍼 ⎯ֹ🌟⎯ 🥹 🥹🤩
Тео — юноша, приехавший вместе с новой приемной семьёй в глушь, чтобы «отдохнуть от города» и поставить свечу за упокой матери. Скорбь — это слово, которое ему говорили. Социальные работники, психологи, родители Энди ; которые сейчас стали и его родителями тоже. Отец бросил его еще до взрыва, а после взрыва просто исчез окончательно, растворился, как будто его и не было, и социальные работники разводили руками, и полиция ничего не могла сделать, и никто не знал, жив он или мертв, в Вегасе или в Аризоне, в тюрьме или в канаве.
Он рассказывает об этом так, словно ищет утешения. А как же те саркастические баррикады всех верующих о том, что Бог затащил тебя в моральную бездну лишь для того, чтобы сделать тебя сильнее?
«Вот, я иду вперед — и нет Его, назад — и не нахожу Его; делает ли Он что на левой стороне, я не вижу; скрывается ли на правой, не усматриваю».
Вся боль это вкрадчивый шепот Иуды, который приправляет всякий благословенный поцелуй ядом.
— Бога нет, — наконец произнес Тео, заставляя меня медленно вернуть на него взгляд. Я лениво моргнул, а мой палец с потертыми костяшками — кожа на них была сухой, шелушащейся, с мелкими царапинами, ногти с белыми точками от нехватки витаминов, а костяшки в ранках, будто я постоянно бил ими о стену — крутил крестик. Кожа слегка шелушилась, и я наконец почувствовал давление от того, как сильно закрутил крест на пальце.
— Он отказался от меня.
Предсказуемо.
Люди всегда ждут спасения после монотонного бормотания молитв, словно анестезию после особенно тяжелой раны, словно всякий светлый прищур с икон может возглавить тебя главным мучеником. Но эти прищуры пугают, когда смотришь дольше секунды. Они пустые, как у куклы, «якобы глаза» написаны краской, но не отражают света, они смотрят сквозь тебя, словно не видят, а судят. Их лица слишком бледны, губы сжаты безжизненно, а нимбы выглядят как металлические лезвия. Ты — грешник, и икона — свидетель. Большие, темные, с золотых досок, с вытянутыми лицами и огромными, неподвижными, черными глазами, они смотрели не на него, а сквозь, и в то же время прямо в самую середку, куда-то, куда он сам старался не заглядывать. Богородица в приделе, та вообще была хуже всех: с тонкой, сухой шеей и скорбным ртом, и младенец у нее на руках выглядел как маленький старик, который уже все знает, который уже все простил.
Вера в принципе нечто эгоистичное само по себе; к этой мысли я пришел на часу покаяния, когда мои глаза слипались от недосыпа. Тяжело спать в этой каморке; маленькой, с низким потолком и дощатой кроватью, где матрас жестче, чем пол. Окно одно, затянутое пыльной тканью, в углу висит икона с тусклым окладом. Стены каменные, холодные, покрытые неровной штукатуркой. Пахнет воском, сухим деревом и спертым воздухом с мыслью о том, что крест надо мной упадет и вопьется прямо в глотку, и я, волею неволей, замараю эти белоснежные простыни.
Люди трепещут перед иконой, зажигают свечи с дрожащей рукой, с таким же треском, с каким ломают ветку, чтобы загадать желание. Но редко приходят сюда в обычное время, чаще всего от отчаяния.
Они приносят всю свою грязь, всю злость, которую копили неделями, вываливают ее перед образом, как будто это пепельница, куда можно стряхнуть пепел сгоревшей жизни. Им не нужен Бог, им нужен кто-то, кто выслушает их жалобы, подтвердит их боль.
Они хотят, чтобы их пожалели, а не чтобы изменили свою жизнь.
Они используют веру как сосуд для всего негативного, забывая, что сосуд этот предназначен для исповеди, а не для яда.
Но как в пепельницу можно выкурить только сладость жизни, оставляя горький пепел на дне, так и здесь, приходят с горечью, надеясь, что ее растворят, а не забирают с собой обратно.
Они хотят, чтобы их любили, не умея любить. Они хотят спасения, не желая приносить жертвы.