АУ, где способность Осаму Дазая даёт ему бессмертие, как и способность Фёдора. Достоевский знает об этом, но скрывает ради манипуляций.

– Что такое святость? – Осаму щурится, наклонившись из тени над его стулом вперёд, и тусклый свет облачает бледное лицо – подобное настолько чистой святости, какая ещё Достоевскому не встречалась, но с тёмными, почти чёрными губами и глазами, как стеклянный багровый, дьявольскими.

Слишком сложный вопрос, на который вряд ли можно найти единый ответ.

– Хочешь, я скажу тебе? – Дазай ведёт плечом и улыбается, словно не замирал трупом только что. Разве можно так быстро разгонять эмоции от плохо скрываемой ненависти, но маниакальной сдержанности перед последним словом жертвы до расслабленной насмешки во всезнании? Как коварно и подло.

Сочетание красоты и разума дурманит, сердце пропускает тяжёлый удар.

– Святость – это отчаяние. Потому что именно так люди пытаются взять контроль над другими и заставить их быть “удобными”, “хорошими” для себя. Святостью удобно стыдить, чтобы достигать желаемого. Не оставлять возможности выбрать и уверенно ставить на одну выигрышную вероятность событий, потому что нужно быть или святым, или врагом, но кто выберет второе с таким осуждением?

Ты.

– Значит, именно святость делает мир дуальным?

– Да. Без неё граней хорошего и плохого не существует. А значит, вероятность выигрыша — пятьдесят на пятьдесят, но никогда не сто.

– Если мы говорим об общей морали, – сдержанно улыбается Фёдор.

– Разумеется, – отражает его эмоцию Дазай, подносит стеклянный бокал к губам, делая глоток тёмно-красного вина, кадык опускается, и Фёдор почему-то цепляется за это взглядом.

– Из тебя вышел бы прекрасный святой, Осаму, – произносит, заставляя Дазая подавиться смехом. – Ибо святые видят истину, а не принятую человеком за истину мораль о хорошем. Они умеют задумываться. Впрочем, прекрасным демоном тебе бы тоже подошло.

– Чему-то высшему, умнее человека? – Эти слова... Фёдору на секунду представляется, что он, как высшая сущность, догадался, наконец сбросил с реальности полупрозрачную вуаль забвения и этой фразой пытается уколоть, дать понять, что все карты уже в его руках. Достоевский думает – в чём же дал такую большую подсказку, разве его слова не стоило расценить как шутку или, максимум, комплимент?

Осаму поднимает глаза, и на их дне снова расползается обычная скука. И тогда Фёдору остаётся только гадать, о чём он знает, а о чём – нет.