АУ: Достозаи / религия, бессмертие

« Бога нет » , – улыбается молча Осаму Дазай, и они оба понимают, что лжёт. Лжёт хотя бы по той причине, что « Бог » – точнее, один из тех, кого можно счесть богом, в кого можно уверовать – стоит сейчас прямо перед ним.

Фёдор хмыкает; несколько судорожно дёргается уголок губ и опускается обратно. Осаму никогда не говорит ничего вслух – лишь смотрит прямо в глаза тёмными омутами без бликов, не моргая, и Фёдор хорошо слышит прямо так.

– Бог слишком милостив к тебе, иначе ты бы давно умер, не так ли?

Слова проходятся лезвием ножа по сердцу, вызывая сладкую тягучую боль.

– Милостив? – Дазай ненамеренно вспоминает, сколько раз без слов умолял о смерти и рвано кричал в голове, сколько раз равнодушно и безучастливо пытался наконец свершить правосудие над собой, сколько раз его тянули костлявые холодные руки и отпускали на самой грани, не давая сорваться. Может, бога в его вселенной не существовало, потому что он никогда не получал желаемое.

И существовал во вселенной Достоевского, потому что трепетно берёг от желаемого плохого.

Дазай думает, что холодные руки Фёдора, умеющие касаться с целомудренной лаской, одновременно похожи и на затягивающую пропасть, и на отталкивающее убережение.

Всё это сквозит в черноте глаз Дазая, сотканных из пустоты последнего времени.

« С ним трудно не согласиться, умеет убеждать » – думает Фёдор. И тогда Дазай безразлично, кажется, добавляет:

– Возможно. Возможно, милостив.