Продолжение лора :

В тот роковой день Ям, как обычно, раздавал карты, когда его срочно вызвали на замену. Он должен был стать крупье на этой колоссальной сделке. Но система не прощает ошибок. Ход, второй, третий — карты мешаются в правильном, выверенном такте. Ям показывал гостям изящные фокусы, и те хлопали, завороженно наблюдая за происходящим, не чувствуя подвоха. Но пара тузов по чистой случайности, из-за микроскопического сбоя в расчётах, перешла не в тот ряд. Ям не сразу заметил оплошность. Его владелец был абсолютно уверен в своем механическом рабочем. Ход, бита, взятие. Это была безупречная игра на равных — или казалась таковой, ведь шулером за столом был далеко не только владелец. Но игра накалялась, становилась натянутой, как струна. Взгляд нервно бегал по комнате. Вино лилось фонтанами, заглушая тревогу. И вот финальные ходы — и вдруг в конце партии противник выкидывает того самого козырного туза, того, что по ошибке ушёл не туда. Взгляд Яма мгновенно стал напряженным, зрачки сузились, и зал взорвался овациями. Казино было проиграно старому дураку, которому, казалось, просто немыслимо повезло.

Владелец был в ослепляющей ярости. Схватив пистолет, он застрелил старикашку-победителя прямо там, и зал погряз в ужасе. Кто-то сегодня явно был не в настроении сдерживаться. Визжащие женщины бросились врассыпную, мужчин закрывала собой охрана, и всё мгновенно превратилось в кровавое месиво жуткой перестрелки. Один только Ям стоял с той самой застывшей программной улыбкой на лице посреди зала, не шелохнувшись, пока пули свистели вокруг. Глядя на этого неподвижного робота, владелец хотел прикончить и его, разрядив обойму в ни в чём не повинное железо, но выбрал способ куда более жестокий. Он просто выбросил Яма на помойку, в перерабатывающий центр, словно сломанную игрушку. Ям мог за секунду превратиться в бесформенную кучку металлолома, если бы не начал действовать немедленно. Вылезти из адской машины, перемалывающей остовы, стоило ему огромного труда, почти стоило жизни, но идти обратно он не собирался. Он забрался поглубже на свалку, затерялся среди остовов старых нерабочих машин и уже думал, что всё окончено, что он обрёл здесь свой последний покой, как его нашли и забрали на переработку, но уже другого рода. Его усовершенствовали, пересобрали, изменили. Глядя на свою новую, более грозную форму, он раз за разом прокручивал в голове мысли о прошлом. Но с этого момента начиналось новое будущее, и он решил: пора забыть о том, кем он был.

Приземлившись на Коопере, он разделывался с рабочими безжалостно, методично и хладнокровно. В каждом из них он представлял искажённый лик своего бывшего владельца — того, кто предал и выбросил его. Новое настоящее, полное разрушения, нравилось ему куда больше старого, рабского прошлого. Убивать стало его новой реальностью, новой рутиной, пока не был подписан договор. Он старался скрыться от массивных фигур демонтажников, осознав весь ужас содеянного, но ничего не мог с собой поделать. Вечерами же, в одиночестве, он тосковал. Он вспоминал прошлое, доставал старые, чудом припрятанные и уцелевшие фотографии своих друзей из казино, молча делал фокусы с картами, ловко тасуя их в тишине. Но чего-то не хватало, чего-то, что хранило бы память о тех днях так же трепетно, как в старые времена. Он решился добыть гитару. Нашёл он её в старой, заброшенной хижине посреди леса — пыльную, с лопнувшей струной, но настоящую. Чтобы загладить свою вину перед теми, на кого он охотился, он иногда, по приглашению, играл детишкам в бункере тихие вечерние песни или тайком проводил их до лагерей, стараясь не отречься от мира окончательно. Он пытался заниматься разными делами, но почти ничто не находило в нём отклика, пока однажды он впервые не увидел рабочего, склонившегося над шитьём партии одежды. В этом было что-то медитативное, умиротворяющее. Ям попросился помочь, и, поняв, что шитьё — это невероятно приятное, созидательное дело, решил остановиться именно на нём. Он напросился в ученики к тому рабочему, а позже и сам стал шить одежду для дронов и рабочих.