sima está conociendo

➰ В ночь на Прощеное воскресенье дочитала «Повесть о двух городах» Диккенса

Кажется, здесь я почти никогда не рассказывала о книгах, которые читаю. До этого года чтение художественной литературы было моим профессиональным занятием — и филологический факультет оставил свой след. В последнее время я почти перестала читать, потому что это давалось мне с трудом.

Пытаясь выйти из читательского кризиса, я искала что-то легкое и не обремененное смыслом, бралась за какие-то современные книжки и с недоумением отбрасывала: терпеть не могу претенциозные пустышки. И вот в начале года я крепко задумалась, чьи книги будут достаточно увлекательными по сюжету и в то же время — блестящими по художественной ценности и мастерству? Конечно же, Диккенса! В нашей домашней библиотеке я обнаружила «Повесть о двух городах».

Есть в названии что-то от Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Но роман (на 460 страниц) скорее созвучен поэме «Двенадцать» Блока. Повесть о Лондоне и Париже, о сплетении судеб и случаев, о революции и — о «Республике, единой, неделимой, несущей Свободу, Равенство, Братство или Смерть».

Я наслаждалась красотой слога — рефрены, ритмика, параллелизм, такие плотные и многоуровневые метафоры, такие емкие детали! Просто песня для души филолога. И образы-символы узнаваемые, родные, диккенсовские — Река, Дорога, Мальчик…

Мы знаем Диккенса как певца народа, жалостливого, сердобольного — не зря им так восхищался Федор Михайлович. Но здесь народ — кровожадное, беспощадное и бесконечно жестокое чудовище. Он воздвиг вместо Креста «святую Гильотину» — кумушку, сестрицу, которую кормит только отборным красным вином — и поклоняется ей, и славит.

Герои романа — французы, эмигрировавшие в Англию за спокойной жизнью, все равно оказываются в плену своей ожесточившейся Родины. И каждый по-своему расплачивается за это родство. Необъяснимо близкие отношения отца шизотипического склада и дочери вызывают недоумение, доходящее до неприязни. Аристократ, отказавшийся от титула, руководствуясь сердечным желанием помочь своим подневольным людям, тем не менее убегает из страны, свалив всю ответственность на бедного управляющего. Один только старый банковский служащий да молодой адвокат-пьяница запали мне в душу — и то далеко не сразу.

Но как же талантливо, как же ладно Диккенс из всех заряженных ружей выстрелил! Как говорил мой научный руководитель, здесь нужно «следить за руками» — иначе упустишь нить и утонешь в хаосе великой французской.

Роман неоднозначный, видно, как автор осмысляет неизбежность гнева людского, клокочущего в глубине невспаханной земли многие годы угнетений. Но в то же время — он не принимает слепую ярость мщения, до конца веруя в победу света и любви над бесконечной тьмой.

В конце концов, роман именно об этом — о Любви.

Последние слова повторяют Евангелие от Иоанна: «Я есмь воскресение и жизнь: верующий в Меня, если и умрет, оживет»

💌 В родной гимназии — традиционный Масленичный бал. Мурашки от такой красоты!

☕️ 🥞 Недавно открыли с Матвеем для себя одно чудное место — в первый день Масленицы делюсь с вами

На Триумфальной площади, прямо за Маяковским, расположилось кафе с интересным названием Цензура Ин1:1. Отсылку к первым словам Евангелия от Иоанна — «В начале было Слово» — мы считали сразу, а вот почему «Цензура» поняли только когда пришли.

Первым делом вас встречает отрывок во всю стену из романа Замятина «Мы», который не печатался на территории страны почти 70 лет. Матвей сказал тогда фразу, которая лучше всего характеризует концепцию места: «Какая же русская культура без цензуры!»

Столы покрыты павлопосадскими платками — реверанс в сторону немалоизвестного кабаре «Бродячая собака», где Анна Ахматова ходила, укутавшись в шали. Форма стульев отсылает к искусству русского авангарда, а над баром даже разместился «Красный квадрат» Малевича, увешанный академической живописью — очень мне такой ход пришелся по душе. И библиотека там, и культурные маршруты по Москве, и портрет Есенина из музея. А в меню — ломти (!) с разными необычными начинками, яблочный пирог Анны Ахматовой, гусарский, суздальский, театральный кофе и многие другие угощения с изысканным русским характером.

В общем, для любителей русской культуры и деталей, наполненных смыслом, оставляю эту чистосердечную рекомендацию

➰➰ О росписи храма в Тольятти-граде

Случилось чудесное, исполнилась мечта. Академия Святителя Алексия — русский православный Хогвартс, это уже общеизвестный факт. С каждым годом там появляются все новые и новые закутки, башенки, коридоры. И вот, в последний свой визит домой, я впервые попала во второй — крестильный — храм, который будет освящен в память Святителя Алексия Московского, небесного покровителя учебного заведения.

Сейчас идут в храме росписи — и посчастливилось нам поучаствовать в этот трепетном, сокровенном действе! Храм — диво дивное. Снаружи — изразцы в ярославской традиции, а внутри — целый мир, вобравший в себя лучшее из мирового храмового зодчества.

Мозаику выложили мастера из Сергиева Посада по мотивам мозаик в старинных соборах Равенны. В сюжетах и образах, орнаментах и архитектуре — венецианский Сан Марко, ватиканский собор Святого Петра, константинопольская Айя София, владимиро-суздальский храм Покрова на Нерли, кремль Московский. Образы этих великих святых мест можно найти у ножек четырех евангелистов.

Самый потрясающий опыт — как мы по лесам, казавшимся такими ненадежными, поднялись под самый купол. А там — мир рождается. Господь создает Человека, Адам дает имена животным, и солнце, и звезды, и Дух Божий носился над водою. И даже образы, напомнившие Кандинского с Малевичем. И ножку Христа — у самого-самого неба — я тронула. Сотворение мира — редкий сюжет, мне рассказывают: райский сад, цветочки нежные, горы волшебные — это из Греции, из храма Святой Софии в Салониках, из монастыря Анапавса в Метеорах. Стою, поражаюсь, как такое многообразие и в такой цельности уместил небольшой храм в Тольятти!

Спустившись с горних высот, попросились расписывать. Нам сказали, что краска — жидкое стекло, на основе глазури. На ближайшие 150 лет хватит, а дальше — реставраторы решат. Мама взялась за разлиновку, а я — треугольнички на орнаментальном поясе раскрашивать, чтобы мерцали. Вожу, стоя на коленях, кисточкой, думаю: «приведу сюда через 10 лет своих детей и скажу: вот, смотрите, это мои треугольнички, в узоры и святые образа храма навеки вплетены».

И приходят в храм этот гимназисты, и студенты, и сотрудники нашей системы непрерывного образования — каждый может что-то расписать, душу вложить. В соборности общее дело созидать. Придумал этот дивный храм — как и Академию всю — мой папа, протоиерей Дмитрий Лескин. Сам примеры по миру собрал, по широте души и глубине ума сумел все это гармонично сочетать и с мастерами талантливыми воплотить.

Приезжайте, люди добрые, на диво наше полюбоваться. И вместе храм расписать. Этот опыт — на всю жизнь. Когда смотришь на такие дела, где красота созидается и дух подвизается, можно думать только строками Владимира Соловьева:

Он здесь, теперь — средь суеты случайной,
В потоке шумном жизненных тревог.
Владеешь ты всерадостною тайной:
Бессильно зло; мы вечны; с нами Бог.