Пётр Щедровицкий | SMD

На изображении воздушный шар, изобретенный братьями Монгольфье (1782).

8. Техника и желание "Итоги науки об искусстве" Семёна Осиповича Грузенберга
Техник всегда решает некоторую задачу. Задачи эти родятся из потребностей человека. Но нельзя сказать, чтобы всякая сознанная потребность образовала собою уже техническую задачу, даже если мы пока устраним из рассмотрения потребности умственные и эстетические (о связи техники с наукой и искусством поговорим дальше), а теперь ограничимся потребностями хозяйственного характера.
                         
                         П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В седьмой главе работы «Технический итог XIX века» (1901) П. К. Энгельмейер (1855–1942) показывает, что техника начинается не с изобретения, а с поставленной задачи. Желание само по себе ещё не техническое действие: оно лишь побуждает человека искать способ его осуществления. Техника возникает тогда, когда человек обращается к природе с вопросом о средствах. Одна и та же потребность может вести к разным техническим решениям. Поэтому развитие техники не есть движение по одному заранее заданному пути, а ряд попыток, в которых человек пробует различные способы достижения цели. Решённая задача даёт технический эффект — определённую работу, выполняемую приспособлением. Этот эффект следует отличать от пользы или выгоды, относящихся уже к области хозяйственной оценки. Энгельмейер обращает внимание на то, что при всём разнообразии изобретений техника подчиняется ограниченному числу устойчивых принципов. Они повторяются в разных отраслях и выражают основные способы человеческого действия: накопление, перемещение, превращение, автоматизм, точность и другие. Тем самым техника предстает как упорядоченная область практики, имеющая собственную логику. Она развивается не случайно, а в рамках определённых приёмов, через которые человек постепенно учится разумно и экономно пользоваться силами природы. Обратимся к фрагментам текста:
 
«Монгольфьер сидел (1780) в осажденном неприятелями городе и почувствовал необычайно жгучее желание подняться на воздух и перелететь через кольцо осаждавших войск. Желание лететь по воздуху подобно птицам едва ли моложе самой мысли человеческой. Его выдают и ассирийские барельефы крылатых людей и древние мифы, напр. миф о Фаэтоне. Но нельзя сказать, чтобы Монгольфьер, почувствовав только желание поднятия на воздух, уже поставил себе техническую задачу. Нет, побуждаемый этим желанием, он только стал искать техническую задачу, разрешение которой удовлетворило бы его потребности. С этим вопросом он обратился к природе, испытывающей взор, и последний остановился на кучевых облаках (cumuli), так свободно возносящихся вертикально вверх в небесную синеву. Образованный Монгольфьер знал, что подъемной силой облаков служит воздух, более нагретый, чем окружающий. И вот, когда он себе поставил вопрос: нельзя ли человеку подняться, заключив в легкую оболочку нагретый воздух? — он поставил себе техническую задачу, которую вскоре и решил общеизвестным способом. <…>
 
«Технический эффект» — выражение новое. Под выражением технический эффект разумеется словесное определение той работы, которую выполняет данное приспособление. Это то же, что функция данного органа у животного или растения. Таким образом технический эффект ножниц — разрезание надвое твердых тел. Технический эффект насоса — подъем жидкостей, мехов — приведение в движение воздуха.
От технического эффекта надо отличать экономический эффект, т. е. выгоду, доставляемую работой (или точнее техническим эффектом) данного приспособления. Об этом после (гл. VIII). Но пока довольно о целях техники.
<…>
 
1. Добывание и устранение. С этого начинается всякий технический процесс. И оканчивается он тем же. Перед началом должны быть собраны в надлежащем месте все нужные материалы и орудия и удалены все мешающие; а в результате должны быть осуществлены все факторы, вызывающие данный технический эффект, и устранены все факторы противодействующие. Сюда относятся: искание, ловля, схватывание, удерживание, укрепление, зажим, защита, пресечение и т. п. Сюда же принадлежат и все приспособления для улавливания сил, так называемые приемники сил. Между прочим этот принцип развился в целые отрасли производства, так называемые добывающие, как то: охота и земледелие (с лесоводством и скотоводством), а также горное дело (с металлургией).

2. Накопление. Аккумуляция. Сюда относятся: запасание, сгущение, сохранение, превращение механической работы в потенциальную энергию, образование запасного капитала и т. п. Переход от первого принципа ко второму иные видят даже в переходе от охоты к скотоводству. Другие видят в этом принципе покорение времени и количества. Наиболее новые, по времени, примеры мы имеем в зерновых складах — элеваторах и в силовых аккумуляторах.
 
3. Перемещение. Перевозка людей и ценностей составляла, как было сказано, исконную заботу техников всех времен и народов. В нашем веке присоединилась задача передавать силы (см. гл. III). Приспособления для той и другой цели нами упомянуты были раньше, да они и достаточно известны, чтобы на них останавливаться. В этом принципе некоторые видят покорение пространства. Он тоже развился в несколько обширных отраслей промышленности, совокупность которых экономическая наука называет транспортом на воде и суше. Будущим векам остается его применение к воздушному пространству.
 
4. Превращение. Сюда принадлежат все вообще способы обработки материалов и превращения энергии из одного состояния в другое. Изменяется форма и величина, количество и качество. Обработка вещества бывает механическая и химическая, часто обе зараз. Для превращения силы современная техника выработала тоже различные приспособления. Примерами в электротехнике могут служить трансформаторы. Технология (гл. II и X), распадающаяся на химическую и механическую, занята преимущественно изучением отдельных проявлений этого принципа, а вся обрабатывающая промышленность, охватывающая собою множество обширных отраслей, есть только его детальная фактическая разработка.
 
5. Освобождение (реле). Заряд в ружье или пушке, как и всякий заряженный аккумулятор, содержит некоторое количество энергии в связанном состоянии. Чтобы ее освободить, нужно затратить работу несравненно меньшую той, которую разовьет освобожденная энергия (см. гл. III). Этот принцип получил в технике нашего века особенно большое развитие. Благодаря ему слабый человек понуждает огромные силы природы работать в достижение своих целей. Он одинаково распространяется и на вещество, чему всякий кран дает пример. Принцип запасания был бы не полон без принципа освобождения. Но надо сказать, что в настоящее время технология еще очень мало выяснила явления, входящие в процессы этого рода.

Бюст древнеримского архитектора и механика Витрувия (около 80 до н. э. – около 15 до н. э.)

7. Хозяйственный облик XIX века в работе «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера
Машина — это самое типичное техническое произведение. Когда, напр., эстет сравнивает Искусство с Техникой, то чаще всего произведению искусства противопоставляется машина. Мы в своем месте еще коснемся этого сопоставления. Во всяком случае я не затрудняюсь высказать мысль, что если что и распространяет в самых обширных кругах здравые технические воззрения, то это и есть машина вообще и в частности швейная машина, велосипед, фотографический аппарат и в последние годы — пишущая машина.
 
                          П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В шестой главе работы П. К. Энгельмейера (1855–1942) «Технический итог XIX века» (1901) философ рассматривает машину как наиболее характерное произведение техники и как важнейшее средство формирования технических представлений. Именно через повседневные машины человек знакомится с основными принципами технической деятельности — движением, передачей действия и целесообразным устройством. Всякая деятельность человека невозможна без орудий, однако машина представляет собой особый их вид. В отличие от простого инструмента, она содержит внутри себя движущие части и потому способна выполнять работу при посредстве организованного механизма. Тем не менее машина не перестаёт быть средством труда и сохраняет подчинённость поставленной цели. Понятие машины не имеет окончательного определения, поскольку различные исследователи подходили к нему с разных сторон. Энгельмейер выделяет три основных направления теории машин. Технологическая школа исходит из характера выполняемой работы; кинематическая — из движения частей; конструктивная — из формы и взаимного расположения элементов. Каждая из этих точек зрения отражает определённую сторону технической реальности и потому не может быть признана единственно верной. История развития теории машин показывает, что её формирование тесно связано с развитием самой техники. От античных (инженерных) представлений о машине как средстве перемещения тяжестей техника постепенно переходит к научно организованному машиностроению XIX века, опирающемуся на систематическое обучение и расчёт. В трактовке Энгельмейера машина предстает не как самостоятельная сила, а как упорядоченное орудие человеческой деятельности, в котором закрепляется технический замысел и опыт. Через машину техника приобретает устойчивую форму и становится особой областью культуры, направленной на практическое осуществление человеческих целей. Обратимся к фрагментам текста:
 
«Правда, есть еще одна машина, очень старая, всецело вошедшая в домашний обиход человека, даже можно сказать сросшаяся с ним, — это часы.
 
Но эта машина нас ничему не научает: она до того совершенна, до того безотчетно выполняет свою службу, что мы об ней не думаем, как не думаем о своих глазах, пока они здоровы. Только когда часы останавливаются, мы об них и вспоминаем.
 
Как выше было сказано (гл. V), машина в текущем веке сделалась из средства — целью. Но она ни минуты не перестает быть и средством, т. е. орудием работы. Более общее понятие есть «орудие». Без орудий не обходится никакая деятельность человека: только мыслитель, оратор и певец довольствуются теми орудиями — органами, которые выработал в своем организме; но уже письменная передача речи и музыки требует орудий. В технике же роль их особенно видна.
 
Слово «орудие» имеет опять два смысла: общий, т. е. обозначая совокупность всех вообще вещественных приспособлений для выполнения какой-нибудь работы, и частный, обозначая ту именно часть приспособления (и машины), которая непосредственно выполняет данную работу, как, напр., челнок в ткацком станке, сверло в сверлильной машине. Эти последние называются также инструментами, безразлично, приводятся ли они в движение рукой человека или машиной. <…>
 
Теперь, давая ближайшее определение понятию машина, мы должны сказать, что в наши дни оно еще не выработано окончательно и служит предметом пререкания между разными авторитетами. Но мы можем обойти все спорное и подойти довольно близко к истине, сказавши, что машина есть орудие, имеющее внутренние движущие части.
 
Что же до разногласия авторитетов, то оно коренится очень просто, только в различных точках зрения на машину и, как это ни покажется странным, но это обстоятельство здесь впервые выставляется на вид. Дело в том, что, оглядываясь назад на обширную литературу по теории машин, мы замечаем, что их обсуждали разные авторы с трех различных точек зрения, а именно:
 
с точки зрения исполняемой работы. Мы называем ее технологической теорией машин;
с точки зрения движений частей. Мы ее назовем кинематической теорией машин;
с точки зрения форм частей и целого. Мы ее назовем конструктивной теорией машин.
 
Наконец, машина и ее работа служат еще предметом исследования экономистов. <…>
 
Судьба машины всегда шла параллельно с судьбою самой Техники. В древности, как мы сказали, техника служила преимущественно делам передвижения. Сообразно этому мы находим и первое по времени словесное определение машины у римского техника Витрувия, который говорит: «Машина есть материальная совокупность, преимущественно приспособленная к передвижению тяжестей». Это древнее определение исходит, как видно, из исполняемой машиной работы и является вместе с тем первым технологическим определением машины, пионером которого, по возобновлению, явился пятнадцать лет тому назад Hartig, а теперь Beck.
 
Что касается до кинематической школы, то она родилась в начале текущего века в первой технической школе, Парижской, трудами: Monge, Carnot, Hachette, Lanz, Bétancourt, Borgnis, Coriolis, Poncelet.
 
Почему зародилась она там? Потому что, как мы видели, теория машин вообще появилась боковым отростком механики.Но полное выражение получила кинематическая школа в Германии в лице Reuleaux (1875), продолжателями которого в настоящее время являются: Grashof, T. Rittershaus и Gust. Herrmann.
 
Наконец, отцом третьей школы теории машин, конструктивной, явился Redtenbacher в пятидесятых годах текущего века. Дальнейшую разработку она получила в руках Reuleaux, Bach’a и др. В настоящее время она составляет важный предмет преподавания во всякой технической школе под названием «Машиностроение»…».

На рисунке легендарный древнегреческий поэт-сказитель — Гомер (др.-греч. Ὅμηρος) (около IX века до н. э. – около VIII века до н. э.)

6. Понятие "техника" в работе «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера
Несмотря на то, что техника сделала за последние два века огромные шаги, радикально изменившие ее внешность, тем не менее — и это может показаться странным — слова «техника», «техник», «инженер», «механика» и «машина» в своей сущности означают то же, что в классические времена греков и римлян.
 
                          П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В работе П. К. Энгельмейера (1855–1942) «Технический итог XIX века» (1901) пятая глава посвящена анализу основных технических понятий и их смысловой неустойчивости. Несмотря на стремительное развитие техники в XIX веке, сами термины — «техника», «техник», «инженер» — продолжают употребляться в различных, нередко противоречивых значениях. Энгельмейер показывает, что исторически техника понималась как умение и искусство осуществления цели. В новое время она всё более связывается с хозяйственной деятельностью и преобразованием природы, формируя вокруг человека искусственную среду, приспособленную к его потребностям. В этом смысле техника выступает как обратный процесс по отношению к естественной эволюции — как приспособление природы к человеку. Рассматривая становление технической профессии, автор подчёркивает неопределённость границ между техником и инженером, различающихся в разных странах и системах образования. Однако при всех внешних различиях техническая деятельность не сводится к простому исполнению: она требует инициативы, самостоятельности, практического чутья и решительности. В основе этих качеств лежит творческая способность, благодаря которой техника предстает как глубоко укоренённая форма человеческой деятельности. Обратимся к фрагментам текста:
 
«Греческое слово techne и латинское technica употреблялось и в промышленности, и в торговле, в ремесле и в искусствах, в риторике, медицине, науке и литературе. Везде оно обозначало умение и средства, необходимые для достижения какой-либо цели, для приведения в исполнение какого-нибудь плана. По латыни technicus чаще всего означало учителя искусства, а наравне с этим и практического деятеля. Этимология слова «инженер» тоже очень любопытна. Латинское слово ingenium, из которого произошло итальянское ingegno, французское ingénieux и английское ingenious, означает почти то же, что древнее русское слово «измышленный», то есть «искусно выполненный», вместо которого теперь осталось слово «измышление», то есть умение найтись в разных практических затруднениях. Англичане до сих пор называют engineer’ом всякого техника и перенесли это слово и на машину — engine.
 
Слова «машина» и «механика» имеют также своих предков в греческом и латинском языках. В недавнее время Т. Бекк указал на то, что у Гомера часто встречаются слова μηχός, μηχανή в смысле искусственного приспособления и пользования им. Греческое же слово μηχανή и латинское machina прямо означают — машина.
 
Последнее переносилось и на духовную область, и слово machinari означало хитроумное осуществление какого-нибудь плана, даже с легким оттенком иронии, так же как у нас, например, приходится слышать: «как подвел махинацию!» — это-де механик. <…>
Прежде всего слово техника употребляется в общем и широком смысле; так, например, говорят про технику музыканта, живописца, скульптора, писателя, актера, оратора, учителя, врача, исследователя, даже про технику законодателя и администратора. В этом же смысле говорят и о «технических выражениях» какого бы то ни было специалиста, понятных только ему. В этом, общем, смысле каждый род деятельности человека имеет свою технику.
Рядом с этим «техника» употребляется и в узком смысле, означая более специально деятельность техника по профессии, как человека, достигающего практических, хозяйственных целей. Так что когда мы встречаем слова «техника» или «техник» одни, без предикатов, то мы их относим к хозяйственной деятельности. <…>
 
Несмотря на все разнообразие приведенных характеристик, они имеют много общего и в своей совокупности верно схватывают отдельные существенные признаки понятия техники. Повторяем, что мы постараемся внести возможную ясность определений и точность границ. Но достигнуть этого будет можно только, пройдя предварительно по границам, отделяющим технику от разных наук с одной стороны и с другой — от разных искусств. <…>
 
Немного раньше, на переломе столетий, появился старший брат техника — промышленник, так называемое третье сословие. Но тогда как третье сословие вступило на европейскую сцену как Мефистофель в «Фаусте», с громом, огнем и мечом Великой французской революции, техника вошла мирно и незаметно, и прежде чем современники без усилий поняли, кто это, всякий его уже знал.
 
Соображая вышесказанное, а именно то, что техника есть исполнительный орган всякой деятельности, неудивительно, что техническое сословие не только не являлось конкурентом никакому другому, но, наоборот, всем являлось желанным гостем и пособником. <…>
 
В пятидесятых годах возник вопрос: какая наиболее целесообразная подготовка для машинного техника? В следующее десятилетие явился такой же вопрос относительно химика, а в восьмидесятых годах — относительно электротехника. <…>
 
Повторяем, что и эти категории еще не вполне кристаллизовались. Во Франции, Германии, России, Бельгии и Швейцарии инженерами называют лиц, окончивших высшее специальное училище. Таковы инженер-механик, химик и архитектор, гражданские, горные, путей сообщения и геодезии, морские и электротехники. В Германии есть еще культур-инженеры — специалисты по мелиорации сельского и водного хозяйства и лесоводства. В Америке же и Англии инженером, как сказано, называется всякий техник, и этой неопределенности не избег даже знаменитый Институт Гражданских и Механических Инженеров Англии, определивший деятельность инженера как «искусство направлять большие источники силы и материи природы на потребу человека». <…>
 
Возвращаясь к словам «инженер» и «техник», мы можем сказать, что на долю инженера выпадает дает деятельность творческая и направляющая, на долю техника — исполнение. Но, вглядываясь ближе в деятельность и этих последних, мы замечаем ведь, наравне с неизбежными специальными познаниями и житейским опытом, основные требования на самодеятельность, инициативу, присутствие духа, сообразительность, сметку, решительность, глазомер и специальное чутье, такт. А во всех этих способностях скрыта одна пружина — творческая способность. Так глубоко заложена в человеческой сути техническая деятельность!».

На портрете итальянский врач, анатом, физиолог и физик, один из основателей электрофизиологии и учения об электричестве — Л. Гальвани (1737–1798)

5. Хозяйственный облик XIX века в работе «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера

Переходя теперь к другим главнейшим отраслям техники XIX века, я должен сделать оговорку: да не посетуют на меня специалисты, если эта часть их не удовлетворит.
 
                          П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
Во второй части главы IV книги «Технический итог XIX века» (1898) П. К. Энгельмейер (1855–1942) переходит от средств общения к анализу основных отраслей промышленной техники. Его интерес сосредоточен не на отдельных изобретениях, а на формировании целостного технического хозяйства XIX века. Автор рассматривает развитие горного дела, металлургии и строительных материалов, подчёркивая превращение отходов производства в ценное сырьё. Существенное место занимает рост химической промышленности, возникшей на базе переработки каменноугольного дегтя. Машиностроение оформляется как самостоятельная отрасль, опирающаяся на техническое образование и теорию машин. Особое внимание уделяется электротехнике, прошедшей путь от лабораторных опытов к массовому промышленному применению. Электричество становится универсальным техническим посредником — источником света, средством передачи энергии и основой новых производств. Наряду с этим изменяется городское хозяйство: развиваются системы освещения, водоснабжения, вентиляции и санитарной техники. В целом техника предстает как система материального производства, преобразующая природу, промышленность и городскую среду и определяющая хозяйственный облик XIX века. Обратимся к фрагментам текста:
 
«Перед моими компетентными коллегами у меня два оправдания: во-первых, они лучше всего и способны дополнить умышленно упрощенную картину, которую я набрасываю; во-вторых, гораздо более многочисленным читателям-неспециалистам по технике излишние подробности могут только затемнить общий ход эволюции техники нашего века, которая и при всякой систематизации всегда легко может разбросать их внимание. <…>
 
Перед моими компетентными коллегами у меня два оправдания: во-первых, они лучше всего и способны дополнить умышленно упрощенную картину, которую я набрасываю; во-вторых, гораздо более многочисленным читателям-неспециалистам по технике излишние подробности могут только затемнить общий ход эволюции техники нашего века, которая и при всякой систематизации всегда легко может разбросать их внимание.
 
Выше мы упомянули о динамите. Но он служит не только мирным и кровавым целям; даже наибольшее свое применение он в настоящее время получил в горном деле и в инженерных постройках. <…>
 
Первым опытом сведения воедино опыта многих в деле машиностроения опять-таки принадлежит прошлому веку. В 1724 г. появился труд Леопольда, где впервые описаны некоторые механизмы, встречающиеся в разных машинах. Учреждение же технических школ окончательно поставило дело на высоту требований XIX века. В первой же парижской школе Монжа положено начало и теории машин в форме специального отдела прикладной механики.
 
Машина сделалась не только средством, но и целью. Машиностроение развилось в одну из крупнейших отраслей современной промышленности, так как оно было призвано удовлетворить спрос всех других отраслей на самые разнообразные двигатели и станки.
 
Введение машин совершенно переродило мануфактурное дело, чему начало было положено, как мы уже видели, в середине прошлого века в Англии. Перерождение это пошло такими быстрыми шагами, что оно-то и послужило предметом изучения первых экономистов с Адамом Смитом во главе. <…>
 
В XVIII веке уже порядочно разработано было учение о статическом электричестве; вместе с тем были выработаны и некоторые ценные практические применения его: в 1745 году Клейст создал конденсатор (лейденскую банку), играющий теперь в переменном токе очень важную роль; в 1750 г. Франклин создал громоотвод; Гальвани и Вольта начали изучать электрический ток; в 1820 Эрстед и Ампер начали изучать индукцию, которая в разработке Фарадея (около 1830 года) легла в основание превращения механической работы в электричество и наоборот. <…>
 
В 80-х годах весь промышленный мир пережил настоящую электротехническую горячку; почти ежедневно появлялись новые конструкции динамо и ламп, и под влиянием рекламы никто не знал, что хорошо, что дурно. Но вскоре сумбур начал проясняться, и франкфуртская электрическая выставка 1891 года отметила конец горячки: электротехника получила прочные принципы, направления и границы. Постоянный и переменный токи отвоевали себе каждый определенное поле, из бесчисленного множества динамо и ламп естественный подбор удержал лишь небольшое число практических конструкций, на которых испытания и прививки начали истекать, и таким образом мы дошли до современной электротехники. Оглядываясь на развитие электротехники, мы доходим до интересных заключений. Целое столетие длятся чисто научные исследования, и никто даже подозревать не мог, чтобы из этих математических формул, бумажных шариков и вращающихся игрушек можно было извлечь какую-либо практическую пользу. <…>
 
<…> Дж. Ст. Милль уже собрал большое число примеров, доказывающих, что даже самые отвлеченные исследования зачастую приводят к чисто практическим результатам, то вся электротехника является тому же поразительным примером. Кроме того, эволюция электротехники показывает, что прогресс человеческих знаний и умений не идет по прямой линии, а образует и круги. <…>
 
В наши дни электротехника является на промышленной практике главным образом в форме электрического освещения и передачи силы, облегчая тем самым пользование природными источниками силы. Но и применение тока для химических производств постепенно и неуклонно развивается. Благодаря ему никелировка сделалась достоянием мелкого промышленника. Благодаря ему прежде редкие составы и металлы (например алюминий) сделались обыкновенными, и многие вещества получили широкое промышленное производство и применение. <…>
 
Точно так же домашнее хозяйство, в особенности приготовление пищи, оказалось очень консервативно, причем мы не станем касаться вопроса, насколько здесь сказывается подчеркнутый Спенсером и Дарвином консерватизм, общий всему женскому полу.
 
Что же городского хозяйства, находящегося, как известно, в руках мужчин, то здесь мы замечаем гораздо больший прогресс: устройство домов и улиц, освещение, водоснабжение, оздоровление, отопление и вентиляция — все пришло в брожение. Образовалась даже особая санитарная техника — необходимое противодействие скученности людей.
 
На этом мы и заканчиваем наш обзор с высоты птичьего полета отдельных течений практической техники XIX века. Теперь можно перейти к обобщениям».

На фотографии французский художник, химик и изобретатель, один из создателей фотографии — Л. Дагер (1787–1851)

4. Техника и сообщение в работе «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера

Исконною задачей техники была и есть — облегчать общение людей и народов. Начиная от передвижения людей и ценностей по суше и воде и до орудий завоевания, — все служило этой цели, сглаживая рознь и постепенно прорывая естественные и политические границы. Захват и насилие, хотя и вызываются первоначально узкими эгоистическими стремлениями, но в результате всегда оказывается знакомство с другими людьми и народами, между ними является новое связующее звено и расширяется общественная единица.
 
                          П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В первой части главы IV книги «Технический итог XIX века» (1898) П. К. Энгельмейер (1855–1942) рассматривает технику как средство общения между людьми и народами. Основной задачей техники он считает преодоление расстояний и границ, как природных, так и политических. Развитие печати, фотографии и гальванопластики расширяет формы духовного общения. Пароходство, железные дороги, велосипеды и самокаты резко ускоряют передвижение и изменяют само представление о времени. Электрический телеграф и телефон обеспечивают передачу слова на большие расстояния, а опыты беспроволочной связи указывают на новые направления технического развития. Даже война и международные выставки рассматриваются автором как формы технического соприкосновения народов. В целом техника выступает как сила, способствующая расширению общественных связей и сближению человечества в XIX веке. Обратимся к фрагментам текста:
 
«Всякая общественная единица стремится к расширению, как всякий объем газа. Последний только тогда имеет определенную форму и величину, когда то, что его окружает, оказывает ему сопротивление, равное его собственной упругости. То же можно сказать и про отдельные народы. Техника же всегда и везде является к услугам всякой деятельности, она есть исполнительный орган и, как таковой, испокон веков служила и могущественной силой, сплочающей человечество, как на материальной, так и на духовной почве. <…>
 
Разумеется, наш машинный XIX-й век внес в печатное дело крупные усовершенствования, в особенности с появлением скоропечатного станка в 1814 году (König), создавшего главное техническое условие возникновения современной газеты. Писчебумажное производство тоже подверглось многосторонним преобразованиям, начавшимся с введения в круг материалов для выработки бумаги соломы (1800) и дерева (1846). Здесь же следует упомянуть и еще о двух приобретениях нашего века — фотографии и гальванопластике.
 
Первые фотографические опыты Ньепса относятся к 1816 году. В 1835 году Дагер впервые поставил фотографию на практическую ногу, снимая прямо позитив на препарированной серебряной пластинке, а в 1839 году Тальбот создал современную фотографию со стеклянным негативом. В то же время (1837) Якоби в Петербурге выработал гальванопластику, из которой в настоящее время развилось несколько важных отраслей промышленности (серебрение, золочение, никелирование, наращивание металлов), в том числе и копирование и выделка клише для типографской и литографской печати. <…>
 
Известно, что и современный велосипед, дитя последнего сороколетия, имел такого же неудачного пионера в конце прошлого и начале нынешнего века в лице Баденского барона Дреза, имя которого, правда, сохранилось в современных железнодорожных дрезинах, но совершенно не по заслугам, так как дрезины не имеют ничего общего с его двухколесной скамеечкой, сидя на которой верхом он бежал ногами по земле.
 
Но нет худа без добра: отчаявшись приделать паровую повозку к дорогам, изобретатели решили поступить обратно: приделать дорогу к повозке — и создали рельсовый путь. Тогда задача упростилась, и вскоре труды увенчались успехом: в 1825 г. Георг Стефенсон уже дал паровоз того типа, который в главных чертах царит и до сих пор.
 
Явилась железная дорога, гордость нашего века, могущественнейший фактор общения, небывалая победа над пространством и временем! Страны, где раздается свист локомотива, живут повышенным пульсом, имея новое представление об измерении времени и его ценности. <…>
 
Железнодорожные техники выучились прокладывать свои пути не только через глубокие овраги, но и через реки и морские проливы, причем не стесняется и навигация. Даже горы уже не служат непреодолимыми препятствиями и утрачивают прежнюю силу естественных преград и границ.
 
Водяные пути сообщения тоже получили в текущем веке замечательное усовершенствование и развитие, особенно со введением шлюзовых каналов, где суда спускаются и поднимаются по искусственным водяным лестницам. Рука об руку шло и постепенное улучшение грунтовых и шоссейных дорог, облегчая сообщения и подготавливая почву для осуществления заветов прошлого века — велосипеда и самоката.
 
<…> мы неоднократно упоминали, что и военная техника служит в конце концов целям общения между народами. Поэтому о ней следует упомянуть теперь. Великие наполеоновские войны на переломе столетий явились с одной стороны выдающимся примером общения народов (известно, например, что Наполеон во время своего итальянского и египетского походов брал с собою выдающихся ученых, как Монж, Бертоле и др.), с другой стороны это была обширная экспертиза тогдашней военной техники, воочию доказавшая необходимость коренных реформ.
 
В 1818 году Jos. Egg (London) изобрел пистоны, а ко времени Прусско-Австрийской войны 1866 года уже появились ружья, заряжавшиеся патронами с казенника, дальнейшие усовершенствования которых пошли тремя путями: с одной стороны в магазинах учащаются выстрелы, с другой — увеличивается заряд пороха, с третьей — уменьшается диаметр пули и так образом увеличивается ее начальная скорость.
 
Крупным приобретением военной техники нашего века явился динамит Нобеля, а также и его дальнейшее видоизменение — бездымный порох. Динамит, впрочем, удержался преимущественно в военно-морском деле как начинка торпед и здесь явился как нельзя более своевременно. Но вот явились динамитные торпеды, разрушающие всякую броню, и невольно верится предсказаниям, что рано или поздно и судовая броня упразднится, как средневековые рыцарские доспехи со времени изобретения пороха. <…>
 
В настоящей главе мы несколько подробнее остановились на средствах общения и сделали это потому, что, как сказано, техника на этом поприще во все времена давала наиболее заметные результаты, так что можно без обиняков признать одну из главных ее задач — сближать между собою отдельные лица, нации и страны. Достигает техника эту цель разными путями: во-первых, облегчая передвижение людей и товаров; во-вторых, усовершенствуя дороги и устраняя естественные препятствия; в-третьих, способствуя завоеваниям новых стран и чужих народов; в-четвертых, передавая слово на далекие пространства в очень малое время и распространяя его путем печати до масс народа».

На рисунке изображен молодой К. Маркс (1818–1883)

3. XIX столетие в работе «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера
 
Итак: самое ценное из технического наследства XVIII-го в. есть паровой двигатель. Но спрашивается: какие же свойства паровой машины сообщают ей такое выдающееся значение? Решение этого вопроса нас сразу введет в самую суть современной техники, которой отличительной особенностью, сравнительно со всеми предшествующими веками, и есть — покорение сил природы.
 
                          П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В третьей главе книги «Технический итог XIX века» (1898) П. К. Энгельмейер (1855–1942) рассматривает развитие техники как результат длительного исторического процесса и подводит итоги технического развития XIX столетия. В третьей главе Энгельмейер выделяет покорение сил природы как главную особенность техники нового времени и связывает её прежде всего с формированием силового хозяйства. Рост общественных и частных потребностей приводит к постоянному увеличению потребления энергии. Вместе с этим расширяется добыча и переработка природных материалов: угля, нефти, железа, меди и других металлов, многие из которых в XIX веке переходят из разряда редких в разряд повседневных промышленных ресурсов. Затрата энергии при добывании и переработке вещества рассматривается автором как основной показатель технического роста. Подводя итог, Энгельмейер отмечает, что XIX век не создает принципиально новых направлений техники, а завершает и практически реализует те идеи, которые были заложены в XVIII столетии. Современное ему техническое развитие выступает как исполнение духовного завещания предшествующего века, откуда берут начало основные технические течения нового времени. Обратимся к фрагментам текста:
 
«Каков бы ни был процесс образования каменного угля и в какие бы геологические времена он ни образовался, это есть остатки растений, уловивших при жизни энергию солнечного луча, за счет которой эти растения разложили огромные количества углекислоты, растворенной в те времена в воздухе. Мы вполне должны быть благодарны этому поглощению углекислоты из воздуха: во-первых, растение, совершив его, тем самым впервые только и привело земную атмосферу в такое состояние, при котором существование человека стало возможным; во-вторых, оно нам сберегло богатый запас энергии, которую мы и используем теперь, то в виде тепла в печах, то в виде света на газовых заводах, то в виде механической работы и электричества при посредстве парового двигателя.
 
Такая подчиненность нашему производству является оттого, что каменный уголь представляет из себя отличный аккумулятор энергии. Солнце и в геологические времена, очевидно, светило так же своевольно, как теперь. Его же энергия, раз накопленная в каменном угле, сохраняется до востребования, почти в полной независимости от времени, места и количества ее потребления. Аккумулированная энергия таким образом гораздо больше подчинена технически, нежели она же в виде стихийной силы природы. <…>
 
Сравнивая паровую машину с прежним фабричным двигателем, водяным, невольно вспоминается характеристика паровой машины, данная К. Марксом, высказавшим, что паровая машина «в противоположность водяным двигателям, не только подвижна, но и сама служит средством для передвижения, и будучи горожанкой по своей природе, не разбрасывает так промышленность по деревням, а сосредоточивает ее в городах». Понятно, что раз человек увидел в своем обладании такой удобный источник неограниченной силы, он впервые по достоинству оценил выгоды того, что надо назвать силовым хозяйством. Одновременно выяснились и все требования такого хозяйства, а также средства для их выполнения. С этими запросами техники XIX-го века стали деятельно разыскивать в природе других сил и действительно, вооружившись правильными методами исследования, достигли больших результатов. Для полного покорения сил природы необходимы приспособления четырех родов: во-первых, приспособления для добывания или улавливания своевольной силы, где бы и в каком бы виде она ни встречалась; во-вторых, приспособления для запасания (аккумуляции) уловленной силы; в-третьих, приспособления для передачи силы на расстояния; в-четвертых, приспособления для пользования этой силой на месте работы, в том виде и количестве, как того работа требует. <…>
 
Теперь переходим к приспособлениям второго рода, аккумуляторам. Слыша это слово, почти каждый из нас невольно подумает, что речь идет об электрических аккумуляторах, этом знамении нашего времени. Но ведь это только одно из решений вопроса. Всякая пружина есть уже механический аккумулятор: завожу свои карманные часы и заряжаю этот аккумулятор, и часы мои ходят собственно говоря за счет моей мускульной работы. Подобного рода аккумуляторами в промышленности являются поднятые грузы, сжатые и разреженные газы и вертящиеся маховики. Сюда же относятся нагретые и охлажденные тела и наконец аккумуляторы химические, к которым относятся и электрические. Запруженная вода есть тоже аккумулятор; а в переносном смысле мы так же можем назвать всякий запас, в том числе и всякую свободную сумму денег, вообще стало быть всякое тело, обладающее в прямом или переносном смысле потенциальной энергией.
 
Третий род упомянутых приспособлений, служащих для передачи силы на расстояние, точно так же весьма обширен и разнообразен, в зависимости как от качества и количества передаваемой силы, так и от расстояний и вообще от местных условий. Сюда принадлежат оси, зубчатые колеса, ремни и канаты для близких расстояний, а для далеких — передача водою, сжатым и разреженным воздухом, электрическим током и развозкой в аккумуляторах, причем на самую развозку идет часть их заряда. При всем интересе, который возбуждает в специальных кругах передача силы в особенности в форме электрической канализации, нам здесь не удобно входить в подробности, чтобы они не затемнили цель настоящего рассуждения.
 
Наконец приспособления четвертого рода, служащие для использования запасенной и переданной силы на месте ее потребления, т. е. на месте производства, бесконечно разнообразны. Здесь все зависит от рода силы и производства. Ввиду всего вышесказанного, надо отнести к этого рода приспособлениям уже и паровой котел с машиной, хотя ее работа, в свою очередь, всегда и передается дальше. <…>
 
Но мы как будто забываем электротехнику. Нисколько: теперь самое подходящее время поговорить об ней (кроме того см. гл. IV). В электротехнике мы находим приспособления всех трех последних групп, за исключением первой, т. к. мы еще не умеем улавливать электричество как таковое, прямо из природы. <…>
 
Разумеется за текущий век значительно возросло добывание угля, нефти, железа и меди. Некоторые металлы, напр. никель и алюминий, из редких металлов превращены теперь в обыденные. Вырабатывается бесконечное разнообразие чугунов, стали, железа и бронзы. Весьма развилось мануфактурное дело и отдельные производства.
 
Но даже и в добывании и переработке отдельных материалов затрата энергии служит мерилом и указателем роста и прогресса.
 
Указав в настоящей главе на главное отличие нашего века от всех предшествующих, на его силовое хозяйство, мы теперь можем перейти к отдельным, наиболее крупным и заметным особенностям нашего истекающего столетия, которое, в общем, является только завершителем и исполнителем духовного завещания XVIII-го века, где все главные технические течения имеют свои родники».

На портрете голландский механик, физик, математик, астроном и изобретатель — Г. Христиан (1629–1695)

2. Техника и искусство в работе «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера
Доисторические техники каменного и бронзового века, а также и современные дикари обладали и обладают такими умениями и решали такие технические задачи, которые подчас ничем не уступают задачам нашей техники, которой мы так гордимся. Вот примеры: океанийцы создали и зауряд производят легкие челноки, отличающиеся фактической невозможностью опрокидывания несмотря ни на какие волны.
 
                          П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
Во второй главе книги «Технический итог XIX века» (1898) П. К. Энгельмейер (1855–1942) рассматривает XVIII столетие как историческую основу технического развития нового времени. Он подчёркивает, что техника XIX века не возникла внезапно, а опиралась на длительный процесс накопления практических умений и производственного опыта. Обращаясь к доисторическим, античным и средневековым формам техники, автор отмечает, что при значительном уровне ремесленного мастерства они почти не располагали машинами. Источником движения и силы в течение веков оставался человек, а использование природной энергии носило ограниченный характер. Даже крупные инженерные сооружения создавались преимущественно за счёт массового ручного труда. Постепенный перелом начинается в эпоху Возрождения, когда техника сближается с наукой и искусством. В XVIII веке она впервые становится предметом систематического описания. Решающий шаг в этом направлении был сделан гёттингенским профессором Иоганном Бекманом (1739–1811), который в труде «Anleitung zur Technologie» (1777) ввёл само понятие технологии, а в сочинении «Entwurf einer allgemeinen Technologie» (1806) заложил основы её общей теории. Одновременно во Франции была осознана необходимость специального технического образования. В 1794 году в Париже была основана первая в мире École polytechnique, ставшая образцом подготовки инженеров нового типа. Таким образом, XVIII век завершает период ремесленной техники и подготавливает переход к машинному производству и промышленному развитию XIX столетия. Обратимся к фрагментам текста:
 
«Древние инженеры умели рыть каналы, проводить шоссе даже с деревянными рельсами, перевозить огромные каменные глыбы, но все это делалось за счет труда несметных полчищ чернорабочих. В качестве машин мы находим только катки, подкладываемые под тяжесть, к которым в сиракузские времена присоединяются рычаг и блок. Только тараны, катапульты и другие военные машины завоевательного Рима, бросавшие на неприятеля стрелы, горящие бочки и камни и разбивавшие заборы крепостей, являются уже настоящими машинами в нашем смысле. Но и здесь двигателем был опять-таки человек, и только водяные и ветряные мельницы, возникновение которых на востоке еще не удалось проследить, используют стихийную силу природы. Но их роль была крайне ограничена, так как и зерно мололи на жерновах повсеместно рабы. <…>
 
С падением классического мира и до возрождения умственной деятельности, т. е. в суровые средние века, закованные в латы, преобладал спрос на одну отрасль техники, именно на военную: выделка лат и ручного оружия процветала и в Европе и в Малой Азии, и главный техник того времени был — кузнец.
 
Изобретение огнестрельного оружия, совпадавшее с общим возрождением умственной деятельности в Европе, хотя с одной стороны и упразднило рыцарские доспехи, но с другой стороны дало мощный толчок развитию собственно военной техники.
 
Впрочем эпоха возрождения отмечена несколькими выдающимися техническими изобретениями, в число которых, наравне с порохом, обыкновенно называют компас и книгопечатание, но с таким же правом можно причислить еще телескоп и воздушный насос. Сами основатели нашей физики, Стевин, Гюйгенс, Галилей, Отто Герике и др. были столько же учеными, сколько техниками. То же можно сказать о большинстве художников итальянского возрождения (см. гл. X). <…>
 
Мы очень гордимся нашим XIX-м веком и охотно восхваляем необыкновенные успехи естествознания и техники. Изучение же истории того и другого нас несколько отрезвляет и показывает, что мы судим пристрастно. Воображение невольно поражается подробностями переживаемых явлений, и они зачастую нам кажутся такими великими только в силу перспективного приближения к нам.
 
Что до XVIII-го века, то на небосклоне его естествознания мы видим такое скопление имен первых величин, перед которыми меркнут не только все предшествующие, но и наш век. В руках Лагранжа механика получила окончательную научную обработку, Лавуазье из химии сделал точную науку, а трудами Понселе из механики боковых отростков развилась теория машин.
 
Энциклопедисты прошлого века, в особенности Дидро и Даламбер, впервые сознали необходимость свести воедино описание тогдашних успехов техники в лицах разных производств, и первый опыт этого рода нам являет их «Encyclopédie ou dictionnaire des Sciences, des Arts et Métiers» (1751—1780). Правда, здесь технический материал трактуется только между прочим, так что сама техника еще не имеет современного самостоятельного существования, а является только прикладною механикой, физикой и химией. Стало быть, все еще оставалось сделать последний смелый шаг, чтобы выделить технику окончательно и поставить ее на свои собственные ноги. Этот шаг был сделан геттингенским профессором J. Beckmann’ом, который в 1777 выпустил в свет трудолюбивое описание многих производств под названием: «Anleitung zur Technologie», создав тем самым и понятие технологии и самое слово. Окончательную постановку получила эта наука в его следующем сочинении: «Entwurf einer allgemeinen Technologie» (1806), хотя он в нем и не дает словесных определений ни технологии, ни техники, ни машин.
 
В то же время мы видим, что французы, со свойственною этому народу чуткостью, угадали коренную потребность времени, основав в 1794 году первую в мире École polytechnique в Париже. В самом деле: техника уже настолько многосторонне развилась к концу прошлого века, так много захватила человеческого труда на разных поприщах, что оставалось только одно: позаботиться об основательной выработке как самой специальности, так и специалистов. <…>
 
 
Подводя итог тому наследству, которое наш XIX-й век получил от своего предшественника, приходится сказать, что оно было велико и обильно и, хотя порядка не было такого, как в наши дни, все же приведение этого богатства в порядок было успешно начато. До тех пор, в течение тысячелетий, техника хотя и существовала, но это была лишь бессознательная человеческая сила, вступавшая также бессознательно в единоборство со стихийными силами природы. В XVIII-м веке техника впервые признается и называется по имени и открыто становится в ряду почтенных и свободных профессий. С некоторыми отдельными пунктами завещания XVIII-го века мы еще встретимся впоследствии».

На фотографии российский инженер, популяризатор технической мысли, философ техники — П. К. Энгельмейер (1855–1942)

1. «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера

Наш XIX-й технический век подходит к концу, век пара и электричества, век небывалого покорения сил природы. Еще одна большая мировая книга заключается. Остается всего одна белая страница, которая уже немногим изменить баланс столетия. Поэтому пора подводить частные итоги. Да они уже и подводятся. Подведем же и мы итог Техники.
 
                          П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В своей работе «Технический итог XIX века» (1898) П. К. Энгельмейер (1855–1942) рассматривает технику не как совокупность изобретений, а как особую форму исторического бытия культуры. Подводя итоги века пара и электричества, он ставит вопрос о месте техники в общей системе человеческой деятельности и подчёркивает, что её значение до сих пор оставалось недостаточно осмысленным. Исходным для автора становится различие между природным и культурным существованием человека. Если дикарь живёт в непосредственной природной среде, то культурный человек окружён искусственной природой, созданной техникой. Одежда, жилище, транспорт, освещение и переработка пищи образуют особую среду обитания, которая постепенно вытесняет прямое воздействие климата и стихий. Тем самым техника выступает средством разрыва непосредственной зависимости человека от природы. Она расширяет его телесные возможности, подчиняет природные силы человеческим целям и превращается в орудие борьбы за существование. В социальном масштабе уровень технического развития становится показателем силы и господства народов. Техника лежит в основе вещественной культуры и опосредует все формы человеческой деятельности — от хозяйственного труда до искусства и религии. Поэтому она рассматривается не как внешнее дополнение к духовной жизни, а как её материальное условие. В этом качестве техника предстает одной из определяющих сил исторического движения конца XIX века. Обратимся к фрагментам текста:
 
«Когда воображаемый герой романа Беллами о XX-м веке был приведен автором на крышу дома в своем родном городе через промежуток времени в 100 лет, то первое, что его поразило в новой физиономии знакомого города, было отсутствие труб на крышах. Только позже и постепенно перед ним раскрывались одна за другой другие, более существенные, особенности. Так же поступим и мы. Хотя наша задача и не та, чтобы рисовать гадательные картины будущего, но так как внутренний мир Техники далек от лиц других профессий, а наоборот ее внешность окружает нас со всех сторон, то мы и начнем с того, что оглянемся просто вокруг себя. <…>
 
<…> культурный человек живет в искусственной природе, тогда как дикарь — в дикой. Одежда — это ближайшая человеку природа, в которую он себя замыкает теснейшим образом. Тогда как бушмен закрывает едва 5% своей поверхности тела, у европейца едва столько же остается открытой для соприкосновения с остальной природой. Но и та природа, которая непосредственно соприкасается с наименьшею частицей нашего тела, есть опять-таки природа искусственная: мы проводим большую часть суток в комнатах, где все, и теплота, и свет, и даже состав самого воздуха другое, чем в дикой природе. Из наших жилищ мы устраняем и летний зной и зимнюю стужу, мы устраняем надоедливый свет солнца, зато освещаемся по ночам. Зимой мы кушаем свежую землянику и спаржу, и летом парижанин катается на коньках по настоящему льду. Для наших работ, а также и для развлечений, мы по желанию превращаем вокруг себя ночь в день и день в ночь и, в наших жилищах, освобождаемся от времени года и от перемены погоды.
 
Но даже и тогда, когда культурный человек выходит из стен своего жилища, он все равно движется в сфере искусственной природы. Под ногами вместо неровной земли гладкий асфальт и камень. К его услугам экипаж, освобождающий его от работы передвижения. Едет он по искусственному ущелью, называемому улицей, где и воздух свой, и солнце не светит, и ветер затихает, где по ночам светло как днем. И даже тогда, когда он переезжает из города в город, из страны в другую, он движется по искусственным путям, окруженный той же искусственной природой, и паутиной своих путей культурный человек опутал весь почти земной шар. <…>
 
Спрашивается: для чего человек оделся? Побудило ли его к тому чувство стыда, или желание нарядиться? Нет, это все позднейшие формации, первоначальное же побуждение — порвать непосредственное сношение с природой и этим поставить себя в независимость от нее. Человек, как улитка, несет свой дом с собой и потому распространился по всем широтам и климатам, не в пример всем другим животным, кроме разве паразитов, пользующихся той же самой искусственной природой. И несмотря на то, что человек как бы подражает улитке, но улитка потому не может подражать человеку, что ее дом есть дар природы, его же дом есть продукт Техники. <…>
 
Что бы мы ни начали делать, приступаем ли мы к хозяйственному труду, или к обогащению нашего ума новыми познаниями, или даже к развлечениям, нам необходимы орудия, материалы и всякие приспособления. Без них невозможно совершать даже религиозных обрядов, и художник не может воплощать свои замыслы. Словом: без услуг Техники не обходится никакое проявление самых высших духовных сил человека. Только она делает возможной передачу своих мыслей как современникам, так и потомству. <…>
 
То, что в природе бесполезно и даже вредно для человека, Т-ка превращает в продукты, удовлетворяющие самые разнообразные наши потребности, от хлеба насущного до капризов моды. Она же защищает нас от того, чего нельзя еще приспособить к нашим требованиям. Своими приспособлениями она усилила наш слух, зрение, силу и ловкость, она сокращает расстояние и время и вообще увеличивает производительность труда. Наконец, облегчая удовлетворение потребностей, она тем самым способствует зарождению новых. Ввиду всего сказанного, надо согласиться с теми, которые говорят, что Т-ка покорила нам пространство и время, материю и силу, и сама служит той силой, которая неудержимо гонит вперед колесо прогресса».

На портрете немецкий философ, идеолог литературного движения «Буря и натиск» — И. Г. Гаман (1730–1788)

70. Марксистская позиция в работе "Итоги науки об искусстве" Семёна Осиповича

В бессилии художника найти гармонически законченную форму для выражения его творческих замыслов кроется узел его душевной драмы, муки творчества — удел художника, потому что „искусство — по словам Н. Чужака — не что иное, как творение прекрасной формы — формы образа, творимого все тем же человеком, но отличного от всех вещественных мыслей“.
 
                                   С. Грузенберг, «Итоги науки об искусстве»
 
В завершающей пятой главе работы «Итоги науки об искусстве» (1928) Грузенберга (1866–1940) пролетарское искусство рассматривается как исторически обусловленная форма художественной деятельности, тесно связанная с социальной ролью класса. Упадок искусства связывается с исчерпанием этой роли и проявляется в формализме, усложнении формы и утрате содержательной направленности. Марксистская позиция не вводит тематических ограничений, но выдвигает требование определённого отношения художника к изображаемой действительности. Существенным становится не выбор темы, а характер её осмысления и выражение социального напряжения. Форма не признаётся самостоятельной ценностью и оценивается лишь в мере её соответствия содержанию. Нарушение этой связи лишает произведение художественной действенности. В целом искусство понимается как социально значимая практика, а социология искусства — как еще не завершившаяся область научного знания. Обратимся к фрагментам текста:
 
«Характерная черта буржуазного искусства — неизбежность эстетических канонов; не учитывая изменчивости социальных явлений и художественных вкусов, старая буржуазная эстетика создает своего рода фетишизм эстетических норм, считая их непогрешимыми формулами. Выхватывая из картины мироздания разрозненные элементы, старая школа эстетики приписывает им эстетическое значение. В поэзии она относит к числу таких элементов слова и речевые обороты (названия светил, цветов, красок, драгоценных металлов и т. п.), которые отвечают представлениям буржуазии о красоте. Противопоставляя мир искусства миру действительности, художник изолирует зрителя и читателя от мира реальной действительности, подавляя в нем активность и усиливая его волю. Противоположение идеального, возвышенного мира чистой красоты миру изменяющей действительности продиктовано потребностью буржуазии в создании иллюзии гармонии; для пролетариата такое противоположение миру чистой красоты миру реальной действительности не только не нужно, но даже вредно, ввиду его реакционной тенденции и несоответствия шаблонных эпитетов и образов их внутреннему содержанию.
 
Пролетарское искусство — как понимает его А. Богданов — должно преследовать совершенно противоположные задачи: полное соответствие формы с содержанием. Когда данный общественный класс сыграл свою историческую роль, — его искусство становится упадочным; упадочное искусство, сопровождающее обычно пересыщением и притуплением вкуса к жизни, неизбежно влечет за собой упадок социально-творческой деятельности; „жизнь — говорит А. Богданов — пустеет, теряет „разумный“, т. е. именно социальный, смысл. Пустую старость заполнить исканием новых и новых наслаждений, новых и новых ощущений“. Искусство организует эти поиски, с одной стороны — по пути возбуждения угасающей чувственности, с другой стороны — по пути утончения и измельчения эстетических восприятий, начинает до крайности усложнять формы. Все это не раз наблюдалось в истории при упадке разных культур — восточной, античной, феодальной; наблюдалось и за последние десятилетия на почве разложения буржуазной культуры, большей частью направлений декадентизма и „модернизма“, и „футуризма“. Не в периоды упадочной эпохи, а творцы художественных ценностей, созданных в период расцвета и подъема художественного творчества отмирающих классов призваны стать учителями художественной техники для пролетариата. Тщетно искал бы поэт-пролетарий образов художественного письма у какого-нибудь кривляющегося интеллигента-декадента Маяковского или еще хуже — у Игоря Северянина — идеолога альфонсов и кокоток, талантливого воплощения лакированной пошлости; учиться технике литературного мастерства, чистоте формы, простоте и ясности изложения следует, по мнению А. Богданова, у великих мастеров художественного слова — Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Некрасова и Толстого. Каковы должны быть содержание и тематика искусства, интересующего пролетариат? На этот вопрос дает ответ Н. Чужак в статье „К эстетике марксизма“. <…>
 
Творчество стало провозглашено обязательством художника лишь для того, чтобы оно не являлось срезом рабочей жизни или рабской жизни, как это представляли себе многие наивные, марксизм не ставит и не может ставить в своих произведениях вопрос о свободе выбора тем, для него произведений; марксизм не может однако оставаться безразличным вопросу: каково отношение художника к изображаемому им явлению, каков его подход к теме, какова его трактовка художественной задачи? Трудно, конечно, учесть, в какие формы может вылиться отрицательное отношение художника к изображаемому им явлению, здесь возможна тонко нюансированная шкала едва уловимых психологических оттенков — от смутной и почти неуловимой тревоги Флобера, от мятущейся тоски буржуазных романов Золя, от жгучей боли Мопассана, до буйного протеста Кнута Гамсуна, до неумного крика нашего русского Решетникова и др. Тревога — вот тот минимум, который предъявляет пролетариат, как класс, к художнику.
 
<…> по словам Н. Чужака, всякую „самодовлеющую“ форму: он оценивает форму лишь постольку, поскольку она соответствует содержанию художественного произведения; ни грандиозный замысел писателя ни внутреннее горение его не могут искупить отсутствия гармонической связи между содержанием и литературным оформлением произведения; „пусть грандиозен замысел, пусть честен до конца в своей любви к мотивам будущего автор, — говорит Н. Чужак, — пусть он истинно проникнут этими мотивами, но если он не ищет нужной формы, идеально выражающей его духовный мир, если новое вино он слепо льет в чужие меха, если лучшие намерения автора и лучшие его надежды выльются в такую безнадежность, от которой жить не хочется. Если между содержанием литературного произведения и его художественным оформлением нет внутренней гармонической связи, — автор никогда не заразит читателя своим настроением и бессилен будет вызвать в нем художественную эмоцию. Даже самый искренний художник способен оскорбить наше художественное чутье ложным пафосом и холодной рассудочной схемой своих построений, не согретых внутренним огнем непосредственного воодушевления“. <…>
 
Социология искусства, как и психология творчества, по крайней мере в нынешнем ее состоянии, еще не наука: она — наука будущего. Да позволено будет мне закончить беглый обзор наиболее крупных течений русской социологии искусства словами, заимствованными из речи, произнесенной мною в ученой конференции б. Петроградского института мозга: „в заключение позволю себе высказать пожелание, чтобы построение психологии творчества, как науки, стало неотложной задачей представителей не только гуманитарных, но и естественно-научных дисциплин; только дружные усилия и близкое сотрудничество психологов, философов, историков искусства с натуралистами в первую голову с биологами, физиологами и невропатологами помогут заложить прочный фундамент науки о законах творчества, свободной от метафизических предпосылок. Крупные завоевания биологии и новые достижения рефлексологии, возникшей на русской почве, позволяют надеяться, что, быть может, творческий гений обновленной России призван внести новый ценный вклад в науку о творчестве человека!“.
 
Р. Плетнев, отмечая неустойчивость взглядов и резкие критики марксистов по целому ряду коренных методологических вопросов социологии искусства, говорит следующее: „Такое положение крайне ненормально: многомиллионный класс, волею истории ставший господствующим классом в величайшей стране, не может жить, развиваться, воспитывать самого себя, свои подрастающие поколения без своей художественной литературы, без своей критики, эстетики, без своих ученых искусствоведов“.