Она — тот шаткий мостик из нот флейты, что соединяет балкон «Себя» с подвалом «Того-Кого-Не-Признали». Её магия в том, что даже натянутая над пропастью верёвка становится местом для балета: она учит нас ходить по канату между «я светоч» и «я чудовище», жонглируя шипами как розами. Её альтруизм — алхимическая пробирка, где свинцовый стыд пытаются переплавить в золото анекдотов, а экзистенциальную тошноту — разлить по бокалам с узором «ретро».

Она — дипломат в холодной войне между ангелом на плече и бесом в жилетном кармане. Когда Тень начинает выть на луну одиночества, она надевает на неё бумажную корону, объявляет «царицей бала», и вальсирует с ней под фокстрот из разбитых часов.

Она заманивает спутников в свой карнавал, раздавая билеты с надписью «Райское чаепитие» — мелкими буковками внизу: «посуду мыть самостоятельно, драконы прилагаются». Её альтруизм — как сирена, поющая серенады на тонущем корабле: все думают, это приглашение к танцу, а на деле — инструкция по синхронному плаванию.

Её мазохистский гений — в умении шить костюмы из обрывков надежд для внутренних апокалипсисов. Она оборачивает стыд в шелка самоиронии, делает татуировки из шрамов, которые при дневном свете складываются в карикатуры. Даже когда Тень грызёт ей руки, она притворяется, что это «игра в прятки с вечностью», и пирует с демонами, подавая им пироги из дыма вместо начинки. «Ешьте, это же ваш любимый вкус — иллюзия насыщения!».

Апофеоз её цирка: она заставляет нас аплодировать собственному краху, превращая кости внутренних асуров в диковинные музыкальные инструменты. «Слышите? Эти ужасающие звуки — почти блюз», — говорит она, аккомпанируя себе на нервах, как на расстроенном пианино. И мы верим. Ибо без её безумных мостов через адские реки, мы бы так и остались на берегу, тыча пальцем в Тень с криком: «Это не я!».

P.S. В её вселенной даже Икар бы выжил — не потому, что воск не растаял, а потому, что она уговорила бы солнце притвориться настольной лампой. И все бы поверили.