Forwarded from Привет, это Маришка
Итак, я дала себе день полноценного (почти) отдыха от работы — и мысли вновь привели меня к #полуночные_факты
Есть такая интересная исследовательская мысль: образ вампира в культуре довольно часто отражает то, чего именно боится общество в конкретную эпоху. И если посмотреть на историю вампира, получается довольно любопытная картина. Я сейчас буду очень упрощать (так как изначальный текст со всеми нюансами вышел слишком длинным, а у нас тут все же не научно-исследовательская атмосфера).
Изначально всё было довольно буквально. Вампир — это мёртвый, который не должен был вернуться. Страх смерти, разложения, могилы и нарушения границы между живыми и мёртвыми.
А потом мы добираемся до промышленной революции и викторианской эпохи. К старым страхам добавляются сексуальность, желание, гендер, болезнь, «чужой» и нарушение социальных норм. «Кармилла» и «Дракула» прекрасно это показывают: вампир по-прежнему связан со смертью, но одновременно становится фигурой запретного желания. А в «Дракуле» сексуальность соседствует со страхом заражения и болезни.
То есть старые смыслы не исчезают — к ним просто добавляются новые.
А дальше приходит XX век. Очень показательный пример — «Я — легенда» Ричарда Мэтисона. Вампиризм превращается практически в эпидемию, но история постепенно переворачивает вопрос о монстре: для Невилла заражённые — чудовища, а для нового мира чудовищем становится он сам. А значит, вопрос уже не только в том, чего мы боимся, но и в том, кто вообще имеет право решать, кто здесь монстр.
А потом мы добираемся до 1990-х. И здесь происходит один из самых интересных поворотов: мы начинаем смотреть на мир глазами самого вампира.
Кульминацией этого движения становится «Интервью с вампиром» — история не о том, как уничтожить монстра, а о том, каково самому быть этим монстром.
Вампир получает голос, внутренний мир, сомнения, одиночество и кризис идентичности. И это хорошо ложится на атмосферу конца XX века — времени, когда общество смотрит в сторону нового столетия и пытается понять, каким вообще будет будущее.
Неопределённость, перемены, поиск себя — всё это отлично сочетается с существом, которое буквально живёт вне привычного времени.
Параллельно меняется и фигура охотника. Ван Хельсинг постепенно превращается в самостоятельного героя. В «Баффи» охотником становится школьница, а в «Блейд» граница между человеком и вампиром становится ещё сложнее. То есть культура одновременно учится понимать монстра и смотреть на мир глазами того, кто на него охотится.
А в XXI веке происходит следующий шаг: вампира начинают максимально очеловечивать и одомашнивать. И «одомашнивание» здесь не только моя шутка — это действительно используемый исследователями термин.
Вампир переезжает из замка в повседневную жизнь: школа, работа, отношения, семья, соседи. «Сумерки», «Настоящая кровь», «Что мы делаем в тени», «Вампиры средней полосы» — уже не столько истории о существе, которое пришло к нам из тьмы, сколько истории о существе, которое живёт рядом с нами.
И получается забавно: когда-то мы боялись, что мёртвые вернутся из могил. Потом — что вампир нас соблазнит или заразит. Потом — что чудовищем вообще можем оказаться мы. А теперь вампир может пережить пятьсот лет истории, а потом сидеть дома и думать, как оплатить налоги.
Не знаю как закончить этот пост... Давайте просто порассуждаем о том, кем для вас стали вампиры? Какими вы их видите? И какие ваши страхи они могут олицетворять?
