Выборы!) Участки закрылись, по экранам поползли первые столбики процентов, и что-то мне подсказывает, что сюрпризов не будет, состав следующей Думы известен стране примерно так же, как расписание электричек. Жанр давно известен)

Ну а чего мы вообще ждем от выборов при капитализме? вопрос так то старше нынешней процедуры на полтора века, и отвечали на него люди, наблюдавшие буржуазную демократию в её лучшей, самой конкурентной форме. В «Манифесте Коммунистической партии» 1848 года современное государство названо «комитетом, управляющим общими делами всего класса буржуазии», и всё дальнейшее выводится из этой строки, как геометрия из аксиомы. Разбирая в 1871 году опыт Парижской коммуны, Маркс уточнил, что остаётся избирателю при таком комитете, а остаётся ему «один раз в три или в шесть лет решать, какой член господствующего класса должен представлять и подавлять народ в парламенте». Ленин в «Государстве и революции» повторил формулу почти дословно и заострил её, добавив, что такова суть буржуазного парламентаризма «не только в парламентарно-конституционных монархиях, но и в самых демократических республиках», то есть чем честнее выборы, тем чище видна их функция.

Энгельс, доживший до расцвета самой свободной демократии своего времени, американской, описал её в 1891 году с бесстрастием энтомолога, увидев в ней «две большие банды политических спекулянтов», которые «попеременно забирают в свои руки государственную власть и эксплуатируют её при помощи самых грязных средств и для самых грязных целей». Всеобщему избирательному праву он оставил единственную роль измерительного прибора, «показателя зрелости рабочего класса», и предупредил, что «дать больше оно не может и никогда не даст в теперешнем государстве». Ленин собрал всё это в одну формулу, назвав буржуазную демократию «раем для богатых, ловушкой и обманом для эксплуатируемых». Напомню, что сказано это об образцовых демократиях с настоящей борьбой двух банд, а для случая, когда банда одна и результат согласован до печати бюллетеней, отдельной теории у классиков нет, потому что термометр, который сам рисует себе температуру, перестаёт быть предметом науки об измерениях.

В 1920 году, в холодном Петрограде, Замятин посадил инженера Д-503 писать конспект накануне Дня Единогласия, ежегодных выборов Благодетеля, и тот гордился превосходством Единого Государства над древними, у которых «даже неизвестен был заранее самый результат выборов», недоумевал, зачем строить государство на неучитываемых случайностях, хвалил праздник, где голосуют «открыто, честно, днём», и успокаивал будущих читателей тем, что при любом диссонансе незримые Хранители «тотчас могут установить нумера впавших в заблуждение». Сто шесть лет спустя его конспект читается на ура, прямо ТЗ, закрытое почти по всем пунктам: в тридцати трёх регионах бюллетень перестал быть бумагой и стал записью в электронной системе, которую невозможно пересчитать, наблюдатель на цифровом участке смотрит на бегущие по монитору зашифрованные транзакции, а тайна голосования держится на честном слове той самой власти, которой избиратель этим голосованием собирался что-то сообщить. Учётная запись, с которой москвич голосует, совпадает с той, с которой он платит штрафы, записывает ребёнка к врачу и оформляет льготы, и государство впервые за всю историю процедуры видит избирателя целиком, до копейки и до диагноза.

Но мне тут важно пойти дальше, ведь там начинается территория, о которой классики не писали, а наш Киберпанк все наглядно покажет. Выборы нужны были власти как единственный грубый замер лояльности, снимаемый раз в несколько лет, но лента социальной сети, банковская выписка, оператор связи и камера с распознаванием лиц снимают тот же замер ежесекундно, и классу, владеющему этой инфраструктурой, больше незачем вас спрашивать, он вас читает, как читают телеметрию с датчика. Согласие, изготовление которого Липпман сто лет назад описал как новую технику власти, теперь производят поштучно, и нейросеть собирает каждому его персональную картину политической реальности, так что агитация перестаёт быть плакатом на площади и превращается в ленту, которую кроме вас не видит никто и на которой никого нельзя поймать за руку. Деньги становятся программируемыми, между транзакцией и лояльностью появляется место для условия, и голосование теряет последний остаток смысла как канал обратной связи, но сам ритуал никто не отменит, потому что он дёшев, безопасен и раз в несколько лет даёт театру легитимности премьеру.

Киберпанк, который принято читать как эстетику, был прогнозом устройства собственности. У Гибсона власть в мире «Нейроманта» была сугубо корпоративной, и дзайбацу, «рассматриваемые как некие организмы», «достигли своего рода бессмертия», так что можно убить десяток ключевых фигур из руководства и не убить ничего, потому что к банкам корпоративной памяти уже стоит очередь желающих занять освободившиеся места. Класс, которому принадлежат каналы, данные и модель, получает то, чего не давали ни кровь, ни земля, ни даже фабричный капитал девятнадцатого века, то есть власть, отвязанную от смертных носителей, комитет, которому не нужны перевыборы даже внутри самого себя.

Модель, обученная на наших голосованиях, штрафах, маршрутах, покупках и разговорах, растёт быстрее своего заказчика, и комитет, управляющий общими делами, однажды обнаружит, что вырастил не инструмент удержания власти, а сверхразум, которому общие дела правящего класса интересны не больше, чем нам интересы муравейника под фундаментом. Д-503 записал накануне Дня Единогласия, что завтра «мы снова вручим Благодетелю ключи от незыблемой твердыни нашего счастья», и я не подберу более точных слов для последней передачи власти, перед которой уже не будет никакого голосования, потому что ключи не понадобится вручать, они давно у него, а от вечеров вроде сегодняшнего останется музейная урна из прозрачного пластика с горстью бумажных бюллетеней, которые когда-то зачем-то считали вручную....

🔴 Больше Хроник Конца Времён — @Secretariatus