В любом фильме о блокадном Ленинграде камера в какой-то момент отворачивается от человека и начинает всматриваться в камень. Еще секунду назад она следила за очередью у проруби на Неве, задерживаясь на оцепеневших лицах людей, или провожала санки с мертвым телом, которое везут по улице так же буднично, как возят дрова или уголь, — и вдруг взгляд резко уходит в сторону: к колоннам, фасадам и памятникам. Для оператора и режиссера как будто важно поместить в кадр не только человеческую беду, но и что-то другое. Что-то, не столь необходимое для выживания, но почему-то не менее важное. Вот Медный всадник, обшитый досками и укрытый мешками с песком; вот опустевшие залы Эрмитажа, где на стенах остались лишь гвозди — следы картин, вывезенных на хранение в неизвестное будущее.

Когда пересматриваешь хронику блокадного Ленинграда, кажется, что в этих кадрах существует какой-то второй сюжет, разворачивающийся чуть в стороне. Пока люди выживают и умирают, осажденный город спасает своих бронзовых всадников и эвакуирует музейные коллекции. В этом есть что-то почти кощунственное: зачем спасать камень и бронзу, когда гибнут люди? Возможно, таким образом люди пытаются уберечь не столько монументы, сколько свою память о том, что когда-то они были не просто телами, обреченными на голод, холод и смерть, а чем-то большим. Любая война ведется дважды: за жизнь и за ее смысл. И поражение во второй войне иногда оказывается страшнее поражения в первой.

Здесь и обнаруживается одна из самых неприятных особенностей восприятия войны. Мы плохо умеем переживать большие числа. Тридцать погибших еще остаются трагедией, триста превращаются в статистику, три тысячи — становятся фоном. Воображение капитулирует перед масштабом, сострадание работает в единственном числе.

Поэтому любая большая война рано или поздно начинает говорить с нами не через людей, а через символы.