1.
Седьмое июля
тысяча восемьсот седьмого
от Рождества Христова.
Прусская армия уничтожена.
Королева Луиза просит Наполеона
не забирать последнее
и оставить Пруссии
государственность.
Глупая надувная баба.
За её спиной возникает тень,
похожая на колонну
в Константинополе,
где она никогда до этого не бывала.
Это — не тень её жалкого,
доброго и любимого мужа
с выправкой трясогузки,
это не тень
оберст-лейтенанта Мауэра,
облизанная девицами
и изодранная картечью.
Это тень Александра,
заговорившая по-французски.
И Луизе становится хоть немного
легче.
Она умрёт в восемьсот десятом,
так и не разглядев Большую комету,
не узнав об открытии
элемента «йод» и ручного компаса.
И не увидев,
как армия в восемьсот тысяч душ,
говорящая на двенадцати языках —
самая страшная из когда-либо
созданных человеками,
шагнёт в эту тень
и уснёт, как у матери на руках —
навеки.
2.
Шестое апреля
тысяча девятьсот сорок пятого.
В небе град.
Немцы поднимают обе руки вверх,
голосуя за переименование
Кёнисберга в Калининрад.
Города Инстенбург и Нойхаузен —
взяты,
Тильзит — взят.
Говорят, старый Мауэр, уходя,
закопал под яблоней мотоцикл.
Его на спор ищут советские
новые и святые дети.
Кто найдёт, тому и достанется.
Солнце светит.
Кто найдёт, тому и достанется.
Ну, а мне не видно.
Я не буду, как он,
я не в пешках и не войсках.
Я люблю свою одноклассницу Нину
за круглы пятёрки
и ленточку в волосах.
3.
Ты говоришь,
что твоя родина — Литва,
но я тебя не понимаю.
Стихи писать — не речку переплыть.
Ты говоришь,
что ты сегодня умерла,
но я тебя не поминаю.
Что вспоминать?
Сначала надо позабыть.
Дурацкий стих,
дурацкий рынок на потеху.
Мне в ухо лили про везуху и братву.
Вы приходили из Литвы
на дискотеку
и уходили всё в какую-то Литву.
4.
Над Неманом — птичка.
Под Неманом тишина.
За Неманом — дичь,
Литва, и потом — война.
Когда она — пишешь мне —
а когда она?
А мне отличить бы
плевела от зерна
и жить этим чаяньем
здорово слэш покорно.
Так жид отличает
доллары от попкорна.
Ужимистым чайлдфри,
дрочью Ивана Дорна
тужить и торчать,
тащить свой похабный крест.
Это раньше здесь был Тильзит,
а теперь Советск.
Это раньше — служанка,
чопорная сутулка.
А теперь голосят стандартно:
ну чё бля, сука?
Мы плясали в подпитии,
клуб назывался
«Рай». Во те ангелы, вот хранители —
выбирай. Я любил тебя так,
что (блин) не сбежишь в загулы.
Я любил тебя так,
что сводило мосты и скулы.
Я любил тебя, нет,
я бредил и брёл в капризы.
У Тильзита нет королевы,
кроме Луизы.
У Тильзита нет королевы,
есть царь Владимир.
Мне без выбора было слепо,
но я не вымер.
Я без выбора был обрюзглый,
бродяжный, грустный.
Мне без выбора было круто,
ведь я же русский.
Да, я русский баран слепой,
мне не нужен выбор.
Я всегда выбирал любовь
и лихой калибр.
Мы стояли, как в том Донецке,
как в том Покровске.
Я с кентами — вот Достоевский,
вот Циалковский.
Мы старались не стать прохрустом
и битым пеплом.
Небо трахало нас искусством
и интеллектом.
Мы стояли у той реки,
как живой поребрик.
Мы стояли, как дураки
на иконах древних.
4.
Облака над Россией — низко.
Тут каждый — близкий.
Но вот как ни подпишешь мир —
он всегда Тильзитский.
5.
Мы пили вино у реки:
я, Артур и Арина с Лизой.
Артур снимал пейзажи
на ролики для тик-тока.
А Лиза облазила всё
на детских площадках.
Арина в глазницы плакала
золотое детство.
В нём был и лихой батян,
и Владимир Ленин,
он был окружён немецкой
архитектурой.
И был шоколадный пёс
во дворе соседей.
Такой, потому что цветом
как шоколадка.
(2026)
#стихи