Наконец дошли руки до письменной рефлексии о Джеффе. Заявка, мягко говоря, амбициозная.
Обратимся быстренько к истории: к моменту выхода его первого и единственного альбома Grace мир уже был наполнен грязной, телесной, почти агрессивной красотой: Nirvana, Pearl Jam, Soundgarden, Alice in Chains, RHCP. И в этой звуковой архитектуре вдруг возникает он — не как противовес, а как аномалия. Романтик.
Я, разумеется, сначала усложнила и обозначила его как «пост-мета поздним романтизмом» (внутренний академик аплодирует стоя), но если отбросить попытки казаться умнее, чем есть и допустить понятия — это неоромантизм на пределе откровенности.
Прости, Господи, потому что здесь становится немного неловко за собственную смелость: в моей системе координат лирика парня из Калифорнии (Джеффа) встаёт в один ряд с Китсом, Шелли, Лермонтовым, Метерлинком. Не по форме, не по эпохе — по функции.
И тут аналитика сдаёт позиции. Потому что когда музыка перестаёт быть объектом и становится средой, в которой ты дышишь, термины рассыпаются.
Любая эпоха нуждается в своём проводнике, способном выразить то, о чём молчат души людей. Стать человеком-струной, вдохновением и бременем, которые можно настроить или заглушить в шуме прохожих и внешних голосов.
Мечтатель: бунтарь или сдавшийся?
В центре его текстов — чувство как первичная материя. Страдание, сны, метафизика, тоска по недостижимому. И всё это — в форме почти духовной исповеди. Даже чужие песни, проходя через него, перестают быть чужими: Леонард Коэн, The Smiths, Нина Симон — они не перепеваются, а как будто пересобираются под его внутреннюю оптику.
«Dream Brother» стала для меня очередной точкой входа и выхода
Он написал её для друга, который собирался уйти от беременной девушки. Для людей, переживших уход отца в неосознанном возрасте (пусть в этом контексте окажемся мы оба — я и Джефф), эта песня — почти мифология, сказка, которая глубоко проникла в твою детскую душу. Это уже не частная история — это почти архетип, который внезапно оказывается инструкцией к реальности.
В «Dream Brother» Бакли не обвиняет, не морализирует, а, скорее, молится. Вся композиция разворачивается как сон: от почти неразличимого шёпота к крику, в котором уже невозможно отделить прощение от боли.
"They’re waiting for you, like I waited for mine… and nobody ever came."
И тут происходит короткое замыкание: я думаю о песне своего отца. О той самой «Колыбельной», которую я не могу слушать — физически. Потому что это не прослушивание, это утопление. И как трагично и красиво они вдруг встают рядом.
У Бакли — голос повзрослевшего ребёнка, который всё понял, но не исцелился.
У моего отца — голос человека, который как будто пытается вернуться и что-то исправить, но застрял в невозможности этого жеста.
В обеих — хрупкость детства и почти фаталистическое ощущение судьбы.
Кажется, именно в такие моменты я понимаю, что не только Бакли романтик, но и я тоже.
Просто периодически забываю об этом.