Седьмой лунный день 🌖

а завтра мы уйдём с детьми ещё южней:
туда, где над водой стоят немые горы.
и я им покажу, как в глубине камней
вода хранит рассвет и вымывает ссоры.

они ещё малы, им просто в интерес:
кто это там блеснул, под лодкою, зелёный?
а я им говорю: «смотрите, это лес,
который вырос здесь, из капли, отражённый».

и ветер понесёт солёную волну,
что высохнет на коже после переправы.
Меня ты привела когда-то поутру,
на сей морской причал — «Пиратские забавы».

я вовсе не забыл. и нет — не отпустил.
и нет, не перестал искать тебя глазами.
ведь если я люблю, как раньше я любил,
то вопреки всему, ты не покинешь память.

оставила мне ты закат и этот склон,
прохладу родника, гранаты и оливы.
и я теперь живу, как будто это сон,
в котором мы с тобой взаправду, вроде, живы.

а вечером опять послышится прибой,
и месяц поплывёт над чёрною водою.
я детям расскажу, что ты была со мной,
и почему любовь — лишь ветер над волною..

я не прошу тебя вернуться в этот мир.
я не зову назад: молиться — слишком поздно.
ты просто иногда мне присылай пунктир
из падающих вниз камней, чьё имя — звёзды.

Её талант — обожествлять тебя,
И верить, словно в Бога-Иисуса.
Такое вот порочное искусство,
Такая вот нелепая судьба.

Любить, скорбя. Или скорбеть, любя,
А впрочем — от перестановки чисел
Меняется не вымысел, а смысл:
«Учитель, разве формула верна?»

Учитель не ответит. Промолчит.
Пощечиной послужит то молчание.
И ритм нервно-сбитого дыхания,
Обидой в сердце женском воспарит.

Самообман — любить его таким,
Каков он есть — такая психология!..
Ну что ж, пока делю на слоги «я»,
Я знаю — ты никем не заменим.

Был сильный дождь, и густо пахнет парк.
— О чёрной ли работе, Тони Старк, мы грезили за ненавистной партой?
Чтоб зло тебя лупило, как клопа,
и мир трещал вокруг, как скорлупа,
— О ней, не сомневайся, Питер Паркер.

О чувстве, будто Бог тебя в горсти
несёт над ужасом — чтоб слабого спасти.
О радости пожертвовать собою.
О том, что враг единственный — внутри.
— Я скоро сдохну, Тони.
— Вот. Кури.
Спорь до икоты. Отсыпайся к бою.

И снова дождь. И пахнет мокрый парк.
И ночь глядит на нас из-за витрины.
— Ты понял, Питер?
— Понял, Тони Старк.
— Ну всё тогда. Идём. Нас ждут руины.

Радмила Фадеева❤️‍🔥

И если день, качнувшись на ветру,
вдруг опрокинет золото с карниза,
то дворник соберёт осенних искр,
и понесёт куда-нибудь к костру.
Но золото, конечно, не сгорит —
оно вбежит по лестнице обратно:
залезут в окна солнечные пятна,
и на обоях солнце заблестит.

А там уже, за дальнею стеной,
где ветер гладит яблони по коже,
какой-то ангел — дьявольски хороший —
прикроет небо тёплой пеленой.
И облака, нарушив договор,
пойдут пешком, оставив небосводы,
и будут пить прозрачную свободу
из голубых фарфоровых озёр.

И пусть опять закружится листва,
и пусть черёмухи, забыв приличья,
рассыплют по дворам свои отличья
в виде плодов из полного ведра.
Пускай скворец, забыв свою строку,
сентябрь перепутает с июнем,
и гладь небес, в вечернюю зарю,
перекрывают солнечные струны.

И непременно кто-нибудь опять
придумает для вечера названье:
«Большое королевское сиянье»
(названье запиши себе в тетрадь!)
А вслед за тем, нарушив тишину,
осколки марта отразятся в лете,
и станет вдруг теплее на планете
как будто кто-то выключил войну.

Я не забыла. Просто день за днём
училась жить, не путая с тобою
ни этот свет, разлившийся огнём,
ни тишину, которую не скрою.

Ты говорил: «Нам нечего беречь»,
а я хранила каждый лучик света —
как сохраняют после долгих встреч
на коже запах выдоха и лета.

Ты был моим билетом в никуда
страной, которую придумали случайно.
Но я бы не призналась никогда,
что влюблена в твои глаза с печалью.

Мы так легко взлетели в высоту,
что высота казалась нам спасеньем.
А я любила эту простоту —
когда любовь была ещё решеньем.

Потом случилось то, что не понять:
ты стал чужим, холодным, недоступным.
Я научилась рядом не скучать,
но знал бы ты, насколько это трудно.

И каждый шаг, которым ты ушёл,
я принимала — медленно, без гнева.
Мне было больно. Но, как ни смешно,
впервые боль не требовала плена.

Не возвращайся. Правда, не зови.
Мы слишком много прожили для чуда.
Ты навсегда останешься внутри,
Болезнью, помутившей мой рассудок.

И если через множество ночей
ты вдруг увидишь свет в окне знакомом,
не вспоминай, как в комнате моей,
нас накрывала сладкая истома.


23.09.26

Плохо мне, просто очень плохо,
Хотя кажется — хорошо.
На последнем протяжном вздохе,
Я тебе напишу ещё.

Ты получишь письмо в конверте —
Белый лист. (Ты конверт сожги!)
Я физически — верю смерти,
А мистически — лишь любви.

В покрывало из звезд зароюсь,
Млечный Путь — вместо простынИ.
Подожди, очень скоро — взвоешь,
А пока что летишь — лети…

Я болею, тобой болею,
Но, надеюсь, что ты — здоров.
Если Мастер мне скажет:«Верю»,
Значит, скажет «люблю» Любовь!

Её брали к себе на ручки,
Словно маленькое дитя.
Как дитя — превратилось..в сучку,
Тридцать прожитых лет спустя?

И в какой мгновение, боли,
Стало больше, чем смысла жить?
На проклятую эту долю —
Ненавидеть, а не любить,

Возлагает надежды всё же:
«Книксен» сделает вдруг судьба?
Получая сильней по роже,
Запрягает в узду коня!

Этот конь — он ретивый рыжий,
Этот конь — балагур, смутьян.
Подчинится ль он ей, бесстыжей?
Слижет соль с её жгучих ран?

Уповая на счастье в жизни,
Задавая вопрос Богам,
Брызжет жёлтою пеной — искры
Разлетаются тут и там.

..Её брали к себе на ручки,
Но ласкали её впотьмах.
Потому-то у этой сучки —
Не потух огонёк в глазах!

Клоун

а по ночам, когда стихал этаж,
я оставался в комнате один.
снимал нелепый красный макияж
и становился просто гражданин.

и было в этом что-то от стыда:
как будто я подглядывал некстати:
как с ножницами смерть сидит в палате
и деловито режет провода.

я знал: она не любит балаган,
ей подавай порядок и молчанье.
но я входил, как будто ураган
внося вновь кислород в её дыханье

и пусть она ворчала у дверей —
я всё равно лез в самый ад и пекло:
ведь если человек ещё не с ней
то в нём еще есть много человека.

бывало, смерть мне скажет: «Отойди».
а я шепну: «А что ещё прикажешь?»
и вновь тащу смешные леденцы
туда, где ждут кого-то её стражи

однажды мальчик тихо мне сказал:«Придёшь ещё? Сыграем в черный город?»
И я кивнул. Хотя ведь понимал,
Что завтра — будет слишком жуткий холод.

а утром я надел свои штаны,
приклеил нос и спрятал грусть под кожей.
и понял: иногда смешить должны
не потому, что весело, а всё же…

Но Глебу показалось, что он дышит ровнее — будто слышал, как падают карты.

В понедельник Артёма не стало. Глеб узнал по телефону, от Лены-санитарки, которая звонила и молчала, а потом сказала: «Он просил передать вам — ваш город устоял». Глеб не понял, что это значит, и не стал переспрашивать.

Он пришёл домой, сел на кухне, положил перед собой лист бумаги и долго на него смотрел. Потом надел свои штаны, приклеил красный нос — прямо так, на кухне, в одиночестве — и начал писать. Сначала вышел беспорядок: обрывки фраз, образы, которые не складывались. Он зачёркивал, начинал заново, комкал бумагу. К утру перед ним лежал один лист, исписанный ровным почерком, и он понимал, что это — не про клоуна. Это про того, кто остаётся, когда все уходят. Про то, зачем нужен смех там, где смех неуместен. Про мальчика, который придумал игру, чтобы не бояться. Про человека, который каждый день надевает красный нос не потому, что ему весело.

Он назвал это «Клоун». Простое слово. Тяжёлое, как ведро с водой.

В палате хосписа пахло хлоркой и лавандой — кто-то из медсестёр принёс диффузор, думал, что поможет. Не помогало. Ничего не помогало, кроме клоуна.

Его звали Глеб, но здесь имя не имело значения. Он приходил по средам и субботам, в огромных штанах, с красным носом и полным карманом леденцов. В коридоре его встречали по-разному: кто-то улыбался, кто-то отворачивался, а молоденькая санитарка Лена каждый раз плакала — и от смеха, и от чего-то другого, чему она не могла подобрать слова.

Глеб работал в хосписе уже четвёртый месяц. До этого была сценическая карьера — небольшие города, гастроли, пустые залы в домах культуры, где пахло сырыми стенами. Он устал от этого. Однажды знакомая рассказала про программу «клоунотерапия» — клоуны в больницах, хосписах, реанимациях. Глеб рассмеялся, потом замолчал, а через неделю позвонил по номеру.

Первый день он запомнил как туман. Тяжёлые двери, тишина, которая давила сильнее любого света софитов. Он шёл по коридору и не знал, что делать со своим красным носом, со своими огромными ботинками, со всем своим дурачеством, которое вдруг казалось кощунством. Но потом в одной из палат женщина лет шестидесяти, с капельницей в руке и тюрбаном из полотенца на голове, посмотрела на него и сказала: «Ну, давай, ruga, покажи, на что способен». И он показал. Женщина смеялась так, что у неё задрожала капельница, и медсестра прибежала проверить, всё ли в порядке.

С тех пор среда и суббота стали его единственными настоящими днями.

По ночам, когда все засыпали, Глеб иногда оставался. Не каждый раз, но часто. Хоспис разрешал — он был «своим», прошёл обучение, подписал бумаги. Он сидел в пустой комнате для персонала, стирал макияж одеколоном и бумажными полотенцами, и в эти минуты чувствовал себя странно: будто он стащил с себя не грим, а кожу. Под краской оказывался обычный человек — усталый, немолодой, с мешками под глазами и трещиной на нижней губе, которую он постоянно кусал.

Смерть в хосписе не была драмой. Она была бытом. Она сидела в палатах тихо, по-хозяйски, как соседка по коммуналке. Не мчалась с косой, не пугала — просто перерезала провод, и лампочка мигала, и кто-то уходил. Глеб видел это четырежды. Первый раз — мужчина, рак лёгких, задыхался три дня. Второй — женщина, которая утром просила компот, а к обеду её кровать уже была застелена чистым бельём, будто никого и не было. Третий — старик, который умер во сне, и Глеб почему-то именно тогда заплакал, хотя не знал его имени.

А четвёртым был мальчик.

Его звали Артём. Ему было одиннадцать. Лейкемия, четвёртая рецидивная. Артём знал, что умрёт, — мать рассказала ему сама, потому что не умела лгать. Он принимал это с какой-то пугающей ровностью, как принимают расписание уроков. Глеб пришёл к нему в субботу и стал показывать фокусы — простые, нелепые: монетка из-за уха, шарик, который «случайно» лопнул. Артём не смеялся. Он смотрел на Глеба внимательно, как смотрят на взрослое, что пытаются притвориться ребёнком, и вдруг сказал: «А давай ты не будешь клоуном. Просто сядь». Глеб сел.

Они придумали игру — «чёрный город». Это была карточная игра, если можно так назвать раскладывание карт из детской колоды по простым правилам, которые Артём выдумывал на ходу. Суть была в том, чтобы построить город из карт и не дать ему рухнуть. Артём всегда выигрывал — он был хитрее и изобретательнее, а Глеб поддавался неуклюже, с тем же своим клоунским размахом, и карты падали, и Артём впервые улыбнулся — тонко, одним уголком рта.

В среду на следующей неделе Глеб пришёл снова. Артём лежал под кислородной маской, но попросил мать снять её на минуту и шепнул: «Придёшь ещё? Сыграем в чёрный город?» Глеб кивнул. Он всё понимал. Врачи говорили — дни, может, неделя. За стеной слышалось ровное пиканье монитора, и в его ритме не было пощады.

В субботу Глеб пришёл, но Артём уже не играл. Он спал, или не спал — трудно было понять. Маска запотевала от дыхания, и Глеб сел рядом и стал раскладывать карты на тумбочке, тихо, один за другим, строя чёрный город, который никто не видел. Артём не открыл глаза.

Предупреждаю — это может вас ранить или задеть, но, если дочитаете до конца прозу, прочтите и стихотворение..👇

Как получилось, что люди ограничили себя интерпретациями, то есть, реконструкцией представлений о "реальности", читай, раскрытием смысла текста, события, поступка, символа..., без прямого её восприятия в ощущении себя проявленным действием собственных переживаний (эмоции не счет). Особенно, что касается взглядов о духовности, где интерпретация смысла вне самоосознанности, превращается в манипулятивную казуистику, подогретую когнитивной профанацией.
Это, когда человек, бессознательно для себя, замечает только те факты, которые подтверждают его уже имеющееся мнение (даже не опыт), и игнорирует всё противоречащее. Тут в ход пускается риторическая эквилибристика, суть которой в умении ловко манипулировать словами и восприятием их собеседником, маскируя суть за словесными выкрутасами. 
Естественно, смыслы обесцениваются, остаются только фразы, вместо доводов отсылки к авторитетным высказываниям, ссылки на которые становятся массовыми, не требующими даже доказательств. Слово начинает означать что угодно, и его сила как инструмента точного мышления исчезает. Смысл жертвуется ради эффекта, наступает, так называемая, дискурсивная девальвация, заканчивающаяся самой настоящей духовной диверсией.
Но и придание значений словам, понятиям, символам, формулам и прочим условным обозначениям, даже опытным интерпретатором, на основании лишь логических умозаключений, оставляет реальность не доступной. Человек, ориентированный лишь на интерпретации, зачастую не свои, окончательно погружает себя в мир кривых зеркал. Ему все представляется в искаженном виде, хотя сам человек этого не видит, не осознаёт и не признаёт.
Поэтому люди вынуждены бороться за интерпретации, представления о реальных сущностях, а не за них самих, не сознааая, что, по сути, всякий конфликт есть борьба (война, где в жертву приносятся тела) интерпретаций, не подтвержденных опытом реальных переживаний. В противном случае не за что было бы конфликтовать. Реальный опыт не требует доказательств. Он один и тот же для всех. Причем, это касается как материи (осознание форм, событий и процессов), так и духа (осознание осознающего).

Никто из нас не заслужил счастья — карма не отработана.
И эта карма — прямое следствие (наследие собственного невежества), которое мы, как раз-таки, заслуживаем.
Употребляя «мы», я говорю, в большей степени, за себя: «мы» — только потому, что всё случается мной, моим видением, то бишь моими глазами.

Невозможно полюбить того, кто не способен полюбить себя. Воистину. Но истина в том, что полюбить себя — это значит, отречься от себя, а не потакать себе.

Возможно, суть — в самоотречении.
Если бы каждый был на это способен, «мы» играло бы совершенно другое значение..

Как магнитом тянуло меня домой,
В закоулки давно не живой души,
Так и рядом — в ряду лишь с одним тобой,
Собирала осколки красивой лжи.

Запечатать на восемьдесят замков,
Бред, который в основе вся?
Разве это поможет уйти из снов,
Разве это иная теперь стезя?

Мысль — колючая, жизнь — неживой бутон,
Я иду по дороге не в гору — вниз.
Из постели чужой — лишь протяжный стон,
Превращающийся в оконцовке в визг.

Поделом этим крысам! Таков удел!
Поделом! За «любовь», за «добро», за «свет»!
Я люблю их — так, видимо, Бог хотел,
Я люблю — но Любовь отвечает — «НЕТ».

Подписываюсь под каждым словом 😂😂😂