Песнь I. О странствии и злате
Пой мне, богиня, о странствиях сына афинской эпохи,
Как он, средь мрамора, шел, утомленный витринами мира,
В городе шумном, где рынок — владыка над сердцем и кровью,
Где вместо лавров — долларовые венцы на художникa лобе.
Шел он, Улисс новый по залам, окрашенным белым,
Там, где бетонные стены вмещают и грусть, и насмешку,
Там, где ракушка лежит на постаменте в ярком неоне,
И под ней надпись: «Концепт. Природная суть деконструирована».
Мир разменял свои песни на черную пятницу, акции, скидки,
Каждый арт-акт — как торговля мечтою за досрочное погашение ипотеки
Храмами стали галереи, а жрецы — кураторы с Прада,
Что на пороге кричат: «Плати, чтобы видеть бессмертие».
Но и в толпе, и в пучине урбанного шума и срача
Слышал Улисс шелест древний — не денег, а волн у скалистых
Берегов Итаки, где дети лепят из глины амфоры,
И ракушку дарят друг другу — не как продукт, но как память.
«Что есть искусство?» — спросил он у бога стеклянных витрин,
Тот промолчал, лишь отблеск его на Улисса взглянул.
Вспомнил он строки Ирландца, как рифмы без пристани,
Где смысл — как сирена, поющая в море ассоциаций.
Так Улисс шел меж торговцев, поэтов и оформленных стендов,
И в кармане держал он ракушку — не брендированную каури,
Словно щит от эпохи, что всё измеряет и взвешивает,
Словно ответ на вопрос, что дороже: душа или NFT.
О шуме и скорлупах
Но раковина — не молчалива. Внутри — многоголосный гул,
Шум переливчатый, зыбкий, не морем рожден, но сетью,
Что, как Медуза, глядит миллиардами вспышек и криков,
Сводит с ума не взглядом, но лентой из тысячи тысяч мнений
В каждый завиток ее — стенд-ап, пропаганда, и aurora forecast,
Там голос друга звучит, но и враг говорит тем же тембром.
И каждый, пугаясь простора, вжимается внутрь, в оболочку,
В свою раковину — уютную, гладкую, скользкую, глухую,
Где истина — лишь отражение страха и прослушки и слежки.
Мы, человеки — улитки идей, закукленные в миметический панцирь,
Несем на себе свой экран, как святилище логоса личного,
И забываем, что раковина — дом лишь тогда, когда слышно море.
Где эхо лишь подтверждает то, что давно свершилось.
