20.2

Дождь усиливался. Чайник закипал.
Папа спустился в гостиную, потирая лапы с каким-то странным видом. Мама надеялась, что он поймает её взгляд, но папа смотрел куда-то вглубь себя.
— Хм! — вот и всё, что сказала папа, глядя себе под ноги, но на самом деле внутрь себя.
Сев за стол, развернув послезавтрашнюю газету (Жёлтый утверждает, что именно так следует называть газету, которую доставляют после завтрака, чтобы можно было узнать, что произошло перед завтраком, пока печаталась и разносилась завтрашняя газета) и рассеянно откусив солидный кусок от вообще-то маминого бутерброда, папа снова сказал:
— Хм!
Мама подвинула поближе к папе тарелочку с вообще-то её бутербродами, села, поставила локти на стол, положила голову на лапы и начала ждать.
— Хм! — сказал папа, когда бутерброды уже закончились, а какао так и не появилось.
Мама не пошевелилась. Она продолжала внимательно смотреть и ждать.
Папа поднялся, достал из буфета свою чашку, поставил её на стол, снова развернул газету и снова сказал:
— Хм!
Мама обратила внимание на то, что папа держит газету вверх ногами и смотрит в одну точку, которая находится между заметкой о хорошей погоде и фотографией большой тыквы на фоне счастливого семейства Янссонов. Папа не обратил на это никакого внимания.
Прошло ещё несколько минут. Мама оставалась неподвижной. Ей казалось, что она сидит в засаде. Папа, не отводя взгляда от этой точки, взял чашку и начал пить оттуда воздух. Время от времени он дул туда, словно воздух был горячим.
Воздуха в чашке было хоть отбавляй, поэтому папа пил и дул очень долго. Наконец он перестал пить и только дул. Мама начала улавливать мелодию.
Она подхватила ритм и стала тихонько постукивать пальчиком по столу. Папа сразу же перестал дуть в чашку и начал туда дудеть.
Мама начала постукивать чуть громче, а совсем рядом, прямо у неё над ухом, к папе присоединился ещё один голос. Мама поняла: пока она сидела в засаде на папино вдохновение, к ним прокрался Альфред. В качестве инструмента он выбрал молочник с отбитым носиком.
Мама постукивала уже двумя пальцами, а папа в дополнение к чашке начал хрустеть газетой. Ещё немного, и мама осмелилась бы что-нибудь напеть, но папа внезапно остановился.
Всё тут же смолкло.
Папа встал со стула. В одной лапе он держал чашку, в другой газету.
Он опустил лапы, не переставая глядеть в ту же точку. На этот раз она находилась где-то между левой колонкой камина и журнальным столиком, на котором лежал недочитанный выпуск журнала «Пыжик» и стояла недопитая коробочка с соком.
— Вот если бы некий А. и некая А. были сейчас здесь, они бы очень многое сейчас поняли, — пробормотал папа.
— Поняли бы, что ты гений, — прошептала мама.
— Ох, как они поняли бы, что ты гений! — прошептал Альфред.
— Они бы поняли, какой я гений! — прошептал папа. — Нет, до Альфреда мне, конечно, далеко. Даже до Арчи далеко. Да и Агнета порой чувствует музыку лучше меня. Уж про Эдуарда я молчу. Но всё равно я гений. Хоть и маленький.
Чашка и газета выпали из папиных лап, и он побрёл обратно наверх, всё так же глядя внутрь самого себя.
Мама и Альфред остались в гостиной одни.
Это было восхитительно пасмурное утро в конце начала октября.
Мама знала, что Альфред не пропустит такую погоду и обязательно придёт.
Альфред знал, что вдохновение Альберта не пропустит такую погоду и обязательно придёт.
Мама внимательно посмотрела Альфреду в глаза.
— А вот это ты запомнил? — спросила она и напела кусочек, отбивая пальчиком сложный ритм.
Альфред сыграл на молочнике продолжение — ещё несколько тактов.
Мама кивнула и включила плиту, а то чайник подостыл.

#ЖЛТ