Про точку зрения орков

Все-таки напишу еще пост про «Одиссею» Нолана – тем более что, во-первых, я посмотрела ее еще раз. А во-вторых, она заработала 911 млн долларов за три недели проката, и это само по себе заслуживает внимания.

Далее будут СПОЙЛЕРЫ. Но сперва – немного теории.

Наша эмпатия в большой мере визуальна. На этом стоит кинематограф, театр и даже видеоигры: мы видим, как некто человекоподобный испытывает эмоцию на экране или на сцене, – и автоматически чувствуем то же самое.

Поэтому в батальных и экшн-сценах (или в играх-бродилках вроде DOOM, где надо всех покрошить) «враги» обычно без лиц. Например, это полчища гоблинов в глухих шлемах, или бандиты в банданах на пол-лица, или роботы с одинаковыми железными головами. Так делают для того, чтобы мы без зазрения совести болели за «наших», не мучаясь от того, что они на наших глазах совершают жестокие массовые убийства.

При этом «наши», вопреки всякой военной логике, сражаются без шлемов и масок, с открытыми лицами, – чтобы мы видели, что они живые люди с эмоциями. Как мы.

На первый взгляд, «Одиссея» следует этому канону. Троянцы воюют в глухих шлемах: мы не видим ни одного лица защитников Трои. Зато греки – особенно воины Одиссея – всегда с открытыми лицами. (Самому Одиссею шлем дают лишь в середине захвата Трои, и он его почти сразу теряет.) Лица эти разные, некрасивые, жестокие – но непохожие друг на друга. Уникальные. Человеческие.

Но что-то в этом не так.

Если внимательно посмотреть на троянских воинов, то они на белых конях, в белоснежных плащах и в белых доспехах. Их резные белые шлемы напоминают эльфийские: их вполне можно вообразить в каком-нибудь «Властелине колец».

«Наши» же, наоборот, почти поголовно в черном, со страшными лицами – и делают страшные вещи. А Агамемнон и вовсе похож на Саурона: черная фигура в железных доспехах и высоком глухом шлеме, на голову выше любого в собственном войске.

(Интересно, что играет Агамемнона тот же Бенни Сафди, который в «Оппенгеймере» играл Эдварда Теллера, давшего показания против «Оппи». Этой пасхалкой Нолан как бы показывает, что «Одиссея» – прямое продолжение «Оппенгеймера», а Троянский конь – такое же страшное изобретение, как и атомная бомба.)

Но вернемся к «нашим». Как я уже писала, они творят страшные вещи – и даже Цирцея, расколдовывая воинов Одиссея из свиней обратно в людей, приговаривает: «Back into your disguises», – намекая, что истинное-то обличье у них совсем не людское.

Получается, «наши» у Нолана – это силы зла. Вроде орков, пришедших уничтожить эльфийский город. Мы знаем, что Троя была более развитой, чем города ахейцев; именно поэтому, в частности, она смогла выдержать десятилетнюю осаду. Без атомной бомбы в виде Троянского коня ее было не победить.

То есть фактически нам показывают, как орки пришли с атомной бомбой и уничтожили высокоразвитую цивилизацию. Когда в финале фильма Одиссей говорит, что теперь песни о Трое будут исключительно петь, потому что утрачена культура и письменность, он имеет в виду именно культурное наследие Трои. Неслучайно фильм начинается с песни о Троянской войне: эти песни уже поют, а не пишут, потому что некому записать.

Мы, зрители, смотрим на это все с точки зрения Одиссея и его воинов – с точки зрения орков, которые растоптали цивилизацию. Иногда даже в буквальном смысле: падение Трои мы наблюдаем из-за спины идущего по городу Одиссея.

Но – в этом гений и новаторство Нолана – в то же время мы видим, что орки друг друга любят и берегут. Они все чувствуют. Им знакомо братство и самопожертвование. Они живые люди с эмоциями – как мы.

Просто они не знают, что они орки.
#TheOdyssey #орки #POV #эмпатия@screenspiration