Но что странно, так то, что света меньше не становилось. Глаза без проблем различали все очертания мертвой природы, совсем не так, как рассказывала Тара. Снег скапливался на плечах, пропитывая ткань платья и морозя кожу под ним, но холод будто лишь показывал, что здесь нет места той, в чьих жилах еще теплится жизнь, но не гнал, оставив заблудшей в этих краях душе самой решать идти ли вперед или же рвануть прочь и как можно скорее.

Минув очередную опушку и снова войдя в чащу, я остановилась. Никакого чувства компаса с верным направлением или внутреннего ориентира не возникало. Даже намека на то, в какую именно сторону идти, чего ожидать или кого. Взгляд бродил из стороны в сторону, уже почти истерично стараясь отыскать хотя бы какую-то зацепку, которую рассудок сможет привязать к верному решению о пути следования. Устав от беспрерывной ходьбы, я оперлась о ствол дерева с шершавой и опадающей корой. Бесцельно рассматривая рыхлую и влажную почву под ногами, до уха донесся еле слышимый шепотом, несвязный, глухой. Метаясь глазами между рядами растительности, внутри расстилалась тревожность, заставляя прислушаться и замереть. Сначала лишь обрывки, которые я с трудом могла различить, но с каждой секундой слова выстраивались в нечто до боли знакомое.

- Сегодня в путь выхожу я, пусть дадут небеса мне силы: солнца свет мне да будет в помощь, и луны ночное сиянье, и огонь, горящий во тьме, и быстрая молния из туч, и дикий ветер на равнинах, и глубокое бескрайнее море, и земля, чье основание прочно, и камень, что тверже стали...

- Мол… литва…?

Голова повернулась моментально туда, откуда веяло лютым морозом, а ноги с руками на пару сковало страхом непонимания и нелогичности слышимого. Отрывок из этой молитвы, что так отчаянно намаливая каждый абзац повторяли монахи в соборах, я слышала уже не раз. Согласно легенде, святой Патрик с товарищами молился этой молитвой, когда шел в столицу Тару, чтобы проповедовать тогдашнему королю. Друиды устроили ему засаду по пути, но когда миссионеры с пением молитвы проходили мимо засады, враги не заметили их - им показалось, что мимо прошло стадо оленей. Сейчас же ее читали лишь для того, чтобы уберечься от злых духов, якобы длань святых сможет укрыть их от другого ока. Но тут…?

Пока разум не вовремя вспоминал факты из жизни вне ведьмовских стараний, взгляд наконец-то и к моему сожалению остановился на фигуре вдали. Она почти сливалась с окружением, ни единожды не шелохнувшись, пока я искала откуда шел молебен. Ничего кроме лохмотьев рассмотреть не получалось, да и, признаться честно, не особо хотелось. Нет, хотелось бежать, бежать далеко и быстро, чтобы перестать слышать пропитанные ядом и рванным нечеловеческим дыханием слова, но земля не отпускала, затягивая и тормозя дерганые попытки сдвинуться с места. Тряпье свисало с тела фигуры, будто под ними была лишь иссохшая труха, непонятно какими силами ведомая устоять в одном положении и хоть как-то передвигаться по округе.

Это было за гранью понимания. Если я еще не промерзла до головы, то каким образом монах мог оказаться здесь, ведь их жизни и души от первого дня служения и до последнего вздоха в святых стенах были уготованы иным местам. Здесь могли находиться лишь духи, да проклятые души бывших смертных, чьи телесные оболочки еще при жизни прогнили изнутри греховными деяниями. Но служители Бога?

Замешкалась… Пока внутри меня росли страх и животное и испепеляющее чувство негодования, фигура за секунду оказалась подле меня. Не спрашивая разрешения, как предстало делать мужчинам с юными девушками, сухая рука легла на подбородок, сдавливая его с отличной от человеческой силой и грубостью. Челюсть будто заскрипела, дрожью боли пересчитывая зубы, но крик так и завис между легкими и горлом, без возможности вырваться на волю. Все еще читая молитву, заученную до гробовой доски, под его натиском пришлось против попыток вырваться осесть вниз, хоть и выбора особого мне и не дали.