Они несли мешки, смеялись, они жили, не подозревая что наблюдает и следит за каждым их шагом. Слуга скользил меж деревьев как тень и когда мужчины отошли достаточно далеко, он не выдержал жажды. Первый даже не успел закричать. Из ниоткуда перед ним возникла фигура нечеловеческого роста, пальцы которой мгновенно впились в лицо мужчины. Они сжали плоть, продавливая ее до черепа, а открывшийся рот принялся поглощать и вытягивать саму сущность и то, что смертные привыкли считать душой. Тело мужчины начало усыхать на глазах, кожа обвисала, глаза вваливались в глазницы, мышцы превращались в пергамент, натянутый на кости. Оставшаяся в его руках мумия рассыпалась от первого же прикосновения второй руки, как только изголодавшийся вытянул все до последней капли.

Второй попытался бежать, но ноги подкосились сами собой. Существо казалось рядом немедля, а пальцы уже сомкнулись на горле мужчины. Третий упал на колени, моля о пощаде, но вслед за вторым тут же иссох до конца от жадности до пищи обезумевшего Туата. Он пил их так жадно, как путник, что слишком долго блуждал по пустыне, наконец нашедший источник воды.

Когда трапеза закончилась, тело Туата перестало колебаться, обрело плотность и силу. Трещины на коже затянулись, а глаза обрели блеск. Он чувствовал себя живым впервые за столетия. Взгляд еще долго наблюдал за обилием угодных для себя и своего народа людей. Перед ним растянулись не просто здания и улицы, ведь он видел жизни, что текли внутри. Видел детей, что играли на улицах, стариков, что грелись на солнце, молодых женщин, что несли воду от колодца. И каждая из этих жизней была источником силы, что манила и искушала. С каждым вздохом он запоминал этот запах и этот вкус, не желая забывать ни на секунду.

Время тянулось слишком медленно, но все же сквозь брешь вновь прорезалась фигура, а Нуада сразу заметил перемену в своем слуге. Существо, что вернулось, больше не было жалкой тенью. Тело обрело плотность, движения стали уверенными, а в глазах горел тот самый огонь, что когда-то отличал Туата де Дананн от прочих живущих. Окрепший слуга опустился на колени перед своим правителем, рассказывая о городе, о людях, о том, как легко было охотиться на них, как их жизни наполняли его силой, как мир богат и что там достаточно жизненной энергии, чтобы восстановить весь их народ. Нуада слушал молча, не прерывая и даже не шевелясь, но последние слова слуги сорвались для него отрывками какофонии. В голосе познавшего прелесть живого мира звучала надежда на награду, на признание, на место среди избранных. Нуада сделал шаг вперед:

— Награда за верность.., — произнес он тихо, и с холодной констатацией факта.

Прежде чем слуга успел понять, что происходит, Нуада вцепился ему в голову. Пальцы короля пронзили плоть подобно тому, как сам слуга настигал смертных еще совсем недавно. Крик, начавшийся из шпули, оборвался, застывая в глубине леса, когда Нуада принялся вытягивать не только жизненную силу, что его слуга успел получить в мире живых, но и саму его сущность. Поглощение и уничтожение без шанса на побег. Тело слуги разрушилось быстрее, чем тела тех мужчин в лесу. Кожа слезала пластами, мышцы отделялись от костей, кости раскрошились в прах, но смерть не наступила сразу. Он чувствовал каждую ее секунду, каждую каплю своей сущности, что переходила к Нуаде. Король пил жадно и безудержно, забирая сущность своего раба, умноженную на украденные жизни. Трещины на маске начали затягиваться, багровые одежды обрели цвет, а тело — уверенность в следующем шаге. Глаза вспыхнули тем самым светом, что когда-то освещал залы дворца Туата. На земле не осталось даже праха, что развеялся следом за последним вздохом. Нуада выпрямился, и в его движениях появилась та самая грация, что отличала его в былые времена. Глубокий вдох и воздух Вечных Земель больше не казался ему таким удушливым. Он повернулся к бреши в границе, что все еще пульсировала, пытаясь затянуться. Рядом с ней встали несколько новопришедших приближенных, кто еще сохранил достаточно разума, чтобы служить.

— Столетия прозебания закончились, — произнес Нуада.