Медленно стекая по краям разлома, она впитывалась в мертвую землю, и там, где она разливалась, даже мох переставал шевелиться, умирая почти мгновенно. Нуада приблизился к бреши, протягивая руку. Пальцы, покрытые сетью трещин, коснулись края разлома и кожа зашипела от соприкосновения с чужой магией. Он вцепился в края бреши наперекор пронизывающей боли и потянул вниз, разрывая ткань реальности с тихим, влажным звуком разрывания плоти.

За его спиной бесшумно вышли из тумана двое слуг — тот, что принес весть, и второй, что молча наблюдал за происходящим. Нуада не оборнулся, его внимание было полностью сосредоточено на бреши, что медленно расширялась под его пальцами.

— Проверь, — приказал он первому, не отрывая взгляда от разлома. — Скажи, что видишь.

Подобие человека сделало шаг вперед, фигура заколебалась в воздухе. Он протянул руку к бреши, касаясь ее краев и просунул голову сквозь границу. Тело задергалось в судорогах и начало разрушаться. Тонкие, как паутинки, трещины, что стремительно побежали по его коже, начали пропускать темную жидкость, что пахла озоном и гнилью. Слуга закричал, но звук оборвался на полуслове, когда его рот растянулся до неестественных низов, и буквально рассыпался, превращаясь в прах. Тело начало складываться внутрь себя, словно вакуум внутри жадно глотал его самого, кости ломались и крошились, мышцы усыхали и отваливались кусками. Глаза вытекли из орбит, оставляя после себя лишь пустые впадины, что тут же заполнились прахом. Секунды и на земле осталась лишь горстка пепла, что развеялась первым же порывом ветра.

Нуада медленно и безэмоционально обернулся, под маской не дрогнул ни один мускул, на маске ни одна руна не шелохнулась вне своего орнамента.

— Граница все еще защищает их, — констатировал он бесстрастно. — Но недостаточно хорошо.

Он вернулся к бреши и вцепился в ее края обеими руками, раздирая и прорывая реальность с яростью существа, что слишком долго было лишено возможности вдохнуть не смрад смерти, а благоухание жизни. Ткань барьера сопротивлялась, пульсируя и пытаясь затянуться, но Нуада не останавливался. Не мог. Его собственные пальцы начали разрушаться от соприкосновения с чужой магией, трещины на маске углубились, а багровые одежды пропитались сочащейся из разлома субстанцией. Брешь расширилась с лязгающим звуком старого металла достаточно широко. Нуада отступил, тяжело дыша, и кивнул второму.

— Иди. Не возвращайся ни с чем.

Слуга приблизился к разлому, края которого отчаянно пытались сомкнуться вокруг него, сжимаясь как мышцы вокруг занозы. Стоило телу зайти внутрь, как оно начало покрываться ожогами там, где его касалась граница миров. Кожа пузырилась и слезала, обнажая плоть, что тут же чернела и отмирала. Впереди неизвестность, способная убить, но сзади — повелитель, готовый уничтожить за неповиновение. Продираясь сквозь сопротивление реальности, фигура наконец-то исчезла с глаз. Оставшись стоять у бреши и наблюдая, как она медленно пульсирует, пытаясь затянуться, Нуада сложил руки перед собой, в томительном ожидании. Теперь, когда граница и барьер были найдены и расширены, медлить он не собирался.

Тело слуги ступило на окраину Голуэя, в тени старых деревьев, что росли вдоль городской стены. Воздух здесь был иным — живым, наполненным запахами, что сводили с ума. Дым из труб, запах хлеба из пекарни и свежего сена из конюшен, аромат моря — все это смешивалось в единую симфонию жизни, что была одновременно прекрасной для поглощения и отвратительной для самого существа, что слишком долго питалось лишь объедками, оставшимися от этого мира. Он прижался к стволу дерева, чувствуя, как его тело медленно восстанавливается. Этот воздух сводил его с ума и исцелял одновременно, наполнял силой, что он не ощущал веками, но вместе с ней пришел и острый, мучительный голод, что заставлял руки хвататься за померзлую кору деревьев, да за их ветви. Наблюдая за городом сквозь пелену тумана, что никогда полностью не рассеивался над этими землями, почти ослепшие от света глаза заприметили троих мужчин, вышедших за пределы городских стен.