Пикси не кружат вокруг цветов, силы не отзываются на зов и даже эхо шепчет тише обычного. — Он наконец обернулся к ней с тихой тревогой в глазах. — Духи прячутся, а твари наоборот повылезали, стали наглее и это не совпадение.

Тара подошла ближе с задумчивым лицом.

— Прошлой ночью слышала отдаленный вой. Похоже на банши…, — тихо продолжила она, подхватывая его мысль. — А на рассвете видела следы возле ведьменской ивы в лесу. Никогда они не подходили так близко раньше.

— Их что-то подгоняет, — кивнул Киф. — Дает смелость идти на риски, на которые они никогда бы не решились раньше. Что-то, что заставляет их забыть о страхе.

Тара склонила голову набок, рыжие косы блеснули в закатном свете.

— И это что-то может быть связано с пропажами людей, о которых говорили Зейн и Кейра.

— Уйди из моей головы, — тихо сказал он. — Заканчиваешь мои фразы, читаешь между строк. Это уже даже не удивляет.

— Мы связаны слишком долго, чтобы думать по-разному, — ответила Тара с долей того тепла, что она позволяла себе только с ним.

Киф перевел взгляд и медленно обошел ведьму, наклоняясь к ней. Длинные пальцы, на которых еще сохранились кошачьи когти, аккуратно поправили выбившуюся прядь в женской косе, задержались на ее шее на мгновение дольше, чем требовалось, и его взгляд — тот самый, что видел сотни жизней и смертей — стал мягче, теплее.

— Верно и в мыслях моих ты уже поселилась... — начал он, но осекся, чувствуя, как их связь пульсирует чем-то новым и знакомым одновременно.

Тара замерла, почувствовав это через их связь, что сплетала их души на протяжении многих лет. Такое ее проявление было уже не в первый раз — случайные прикосновения, задержавшиеся взгляды, моменты, когда их связь становилась глубже, чем просто ведьма и фамильяр, но каждый раз останавливались за секунду до перехода грани. Дыхание ведьмы стало глубже и на мгновение она подалась навстречу его руке, позволяя себе мимолетную слабость. Глаза, обычно такие твердые и решительные, на миг стали мягче, ощущая эмоции своего фамильяра, что он так тщательно скрывал за маской невозмутимости, а он чувствовал ее ответ, что она никогда бы не позволила себе показать словами.

Тара медленно и с явным усилием отстранилась, а рука легла на его запястье, не отталкивая, но останавливая.

— Нельзя, Киф, — тихо сказала она не только со строгостью, но и сожалением. — Тяжелее будет потом...

Он опустил руку, а на его лице вновь появилась та самая невозмутимая маска, что он носил так же легко, как и свою кошачью шкуру, однако глаза все еще хранили отблеск всколыхнувших эмоций. Их тихие, прочные, основанные на годах доверия и взаимопонимания отношения были полной противоположностью той буре, что разгоралась между Кейрой и Зейном. Искры и столкновения против спокойного пламени очага. Там — недоверие и колкость, здесь — открытость и честность. Два одиночества, что только учились быть вместе и вообще жить, и две души, что давно стали одним целым и знали цену преданности.

— Знаю…, — ответил Киф с легкой горечью.

Словно желая разрядить обстановку, он слегка подтолкнул ее к двери.

— Идем. Ты еще травы не перебрала, ужин не готов. Я, может, и кот, но голодать не привык. И если мне придется есть подгоревшую похлебку, я предпочту вернуться в облик кота — у них, по крайней мере, меньше вкусовых рецепторов.

Тара рассмеялась искренне, тепло и покачала головой, хотя в ее глазах все еще плясали отголоски касаний кошачьей ласки.

— И ты тоже невыносим, Киф.

— Зато честен, — парировал он, следуя за ней в дом. — А это, как ни крути, лучше, чем осыпать язвительностью, как по графику.