ПП

У меня ПП: «прогрессирующий паралич». Врач сказал, чтобы забрали домой. За многие месяцы, что провёл в больнице — впервые с ним согласен. Стены здесь давят. За ними — коридоры, за коридорами — морг. От скуки считаю шаги: от палаты до двери — сорок, до выхода во двор — двести восемь. Сколько до моего дома — не знаю. Знаю лишь, что лучше дома — нет нечего. Лучше, но навещают реже. Сын приходит утром и вечером. Меняет подгузники, пеленает, пытается кормить с ложки, как маленького. Спрашивает: «Как ты?» Но ответа почему-то не ждёт.

Так что поговорить особо не с кем. По-настоящему. Не про погоду и анализы, а о том, что на душе.

Спустя месяц невестка нанимает профессиональную сиделку. Санитарки в больнице были куда добрее и приветливее: улыбались, шутили, называли «наш красавчик». У новой «няни» ненависть к работе, людям и к жизни вообще.

Как-то переел фруктов. Организм уже не тот, кишечник не держит. Я просто... ну, как бы это сказать. Нарушил периметр, если по-армейски. Пелёнка смялась, всё потекло.

Санитарка подняла жуткий вой. С тех пор я на ПП. И это не «правильное питание», а «подохни поскорее». Обуза для семьи и себя самого.

Всегда говорил про лежачих: это мука, а не жизнь. Лучше эвтаназия, и дело с концом. Но легко говорить, когда ты здоров. Когда сам ходишь в туалет, жуёшь котлету, выбираешь положение ручки фрамужного окна.

А теперь я пустил корни в противопролежневый матрас. Лежу и смотрю в потолок. Считаю кляксы из плесени на гипсокартоне, слушаю, как за стеной ругаются соседи. Терплю сиделку, которая ненавидит меня за то, что я дышу.
Но умирать не хочется совсем. Готов к любым унижениям: валяться на мокром, жрать овсянку без соли, слушать вопли брезгливой медсестры. Поэтому радуюсь, когда по утрам вижу её. Кого её?
Смерть!

Я представлял костлявую иначе, но культура ест стратегию на завтрак. Никакого балахона и черепа вместо лица. Она... другая.
Молодая и красивая, в сером пальто, с тонкой цепочкой на шее. Садится на край кровати и молчит. Иногда гладит по груди и просит: «Расскажи что-нибудь». И я рассказываю. Всё, что в голову придёт. Про армию, женщин, про то, как в детстве боялся темноты. И она слушает… Внимательно так.

Утром уходит. Вновь остаюсь наедине с недугом и ядовитыми мыслями.

Стараюсь подольше поспать, чтобы ночью вдоволь насладиться общением с гостьей. Она единственная, кому я нужен. Единственная, с кем хочется проснуться.
Пока вижу Смерть — мой дух в этом мире. В новом её не будет. А я Туда — не хочу. Я Там — никого не знаю.

Этой ночью она ведёт себя иначе. Раздевается догола и ложится рядом. Касается моей груди, и я чувствую, как сердце начинает спотыкаться. В глазах темнеет, узоры на старых бумажных обоях лопаются, с треском падают на пол и превращаются в пепел. Окно и дверь меняются местами. Я вижу семью. Они на кухне смеются о чём-то своём, пьют чай с моим любимым вишнёвым пирогом. Без меня…

Оставляю кокон и лечу по коридору на кухню. Невестка охает и ругает сквозняк. Делаю круг над столом и устремляюсь в раскрытое окно на балконе. Холодный ветер игриво кусает за щёки. Я закрываю глаза и чувствую, как на лицо падают солёные брызги.

Разлепляю веки и вижу песок, похожий на снег, изумрудное море без волн и ласковое солнце. Я босиком стою на берегу и вижу, как вдалеке медленно тает её силуэт. Я на ПП… «Последний причал».
Хочу проснуться. Хочу жить!

***
Утром сиделка заходит в комнату.

— Ну, наконец-то.

Сын выдыхает с облегчением. Дочка покупает красивое чёрное платье с модным фасоном. Дорогое. Она давно его хотела, но было жалко денег. А тут — повод.

Суета сует. Невестка листает сайты ритуальных услуг: гроб — лак или бархат, поминки — в кафе или дома, рыба или мясо в меню? У них ППП: панихида, похороны, поминки.

А я стою на берегу моря и жду Её. Потому что нашёл ту, с которой хочу просыпаться. И неважно, что она — Смерть.