Верность

— Сынок, может, всё-таки познакомишься с Ангелиной? Она хорошая, серьёзная. В её-то годы уже главврачом стала. Только вот с женихами всё никак. Говорит, ждёт «того самого». А ты у меня мужчина видный.

Мама произнесла это, не поднимая глаз от тарелки, методично разрезая мясо на одинаковые кусочки, будто обсуждала не мою жизнь, а меню на неделю.

— Мам, не надо.

— А что такого? Просто встретитесь, поговорите. Ты вон с Вероникой общался, с Дианой...

— И всё это было зря. Вика твоя вообще не церемонилась — сразу потащила в постель. Это, по-твоему, нормально?

Нож звякнул о керамику.

— Сколько ещё это будет продолжаться? — спросила она, и в её обычно ровном голосе впервые проступила усталость.

Я поднял на неё глаза.

— Что именно?

— Вот это всё. Твоя изоляция. Твоё упрямство. Ты никого к себе не подпускаешь. Даже меня. Так нельзя, Лёш.

Она смотрела без упрёка — это скорее был страх: сухой, почти осязаемый. Будто пыталась дотянуться до меня сквозь стену, которую я давно выстроил между собой и остальным миром.

— Мне пора, — сказал я, отодвигая стул.

— Опять запрёшься в четырёх стенах?

Я не ответил. В горле сжалось так, что стало трудно вдохнуть. Ушёл, не оглядываясь.

На улице неприятно моросило. Ноябрь тянулся бесконечной сыростью, и город казался серым наброском, который забыли дорисовать.

Дома было тихо. Так тихо, что даже гул в батареях казался оглушительным. Я не стал включать свет. Упал на кровать прямо в одежде и уставился в потолок. Перед глазами всё стояло мамино лицо. Её попытки пробить мою броню раздражали. Наверное, потому, что в чём-то она была права.

Когда я снова открыл глаза, Даша уже сидела рядом.
— Ну как прошло с мамой? Опять был «тот самый» разговор? — спросила она.

— Ага. Ангелина. Главврач. Умница. Красавица. Всё как положено.

Даша чуть приподняла бровь. Она смотрела на меня мягко, без тени давления, словно видела не оболочку, а то, что я так старательно прятал под ней.

— Может, скажешь ей правду? Как есть? — тихо предложила она.

— Не поймёт. Ей проще свести меня с кем угодно, чем принять, что для меня всё уже решено.

Она отвела взгляд, и в комнате будто стало холоднее.

— Твоя мама просто беспокоится. Это естественно.

— Пусть не беспокоится. Со мной всё нормально.

Она посмотрела на меня — с нежностью и едва уловимой печалью, которая всегда появлялась у неё, когда она мне не верила.

— Упрямец.

— А ты думала, я изменюсь?

— Нет, — ответила она. — Поэтому и люблю.

Я закрыл глаза. В комнате было полутемно, тихо и очень душно от давно не открывавшегося окна. Тяжесть в груди, грызшая меня весь вечер, понемногу отпускала.
С Дашей всегда отпускало.


Утром рядом было пусто. Я не удивился. Так бывало почти всегда. Она приходила и уходила, когда хотела, словно была частью этой квартиры, а неё гостьей.
С трудом дойдя до кухни, я остановился на пороге. В раковине засохшая тарелка, рядом стояла остывшая кружка, на столе россыпь крошек. В углу пылились пакеты с мусором. Квартира напоминала декорацию, из которой давно ушли актёры, оставив после себя забытые вещи и ненужный хлам.
Только её вещи я аккуратно сложил в отдельный, чистый шкафчик в спальне и почти никогда его не открывал.

Надо прибраться. Проветрить квартиру. Купить продукты. Сделать хоть что-то, чтобы вдохнуть в это место жизнь.

Телефон на столе завибрировал. Сообщение от её матери:

«Лёшенька, скоро годовщина. Принеси, пожалуйста, цветов на могилку. Дашенька всегда любила ириски».