Пока горит свет

Мартовский туман лежал низко, как усталый зверь, и глотал красные огни грузовиков, не давая им коснуться дороги. Когда он опускался на шоссе, «Северный мед» походил на огромного светлячка, замершего на обочине. Я работал ночным администратором третий год. С первого дня гостиница казалась мне списанной декорацией к фильму о чужой жизни: темно-вишневый ковролин, латунные ключи и воздух, в котором вечно стояла терпкая смесь духов.

Я не могу ответить, в какой день она впервые возникла в холле. Все, что я вспоминаю, – это мокрое пальто и смоляные растрепанные локоны.

– Моя фамилия Бём. Я хочу снять номер, – сказала она, доставая кошелек из маленькой сумочки.

– Думаю, вам понравится двадцать седьмой, – отозвался я. – Портрет Одри Хепберн, шведский матрас и вид на парк.

– Это совсем не важно. Могу я попросить вас об одной услуге?

– Конечно.

– Разбудите меня ровно в шесть. И оставьте номер за мной.

Я сделал запись в журнале напротив отметки о брони.

– Хотите что-нибудь выпить?

– Нет, спасибо.

В шесть утра я набрал двадцать седьмой.

– Да, – ответила она сонно.

– Шесть часов, мадемуазель.

– Благодарю, – сказала она. – Нет, я все еще не готова, – донеслось в трубке, будто она говорила уже с кем-то другим.

Я оставлял для нее номер каждую ночь. К ней никто не поднимался, она не заказывала ужин, но ровно в шесть, когда мне нужно было ее разбудить, она вновь и вновь сообщала: «Нет, я все еще не готова».
Так продолжалось недели две. Однажды она задержалась у стойки дольше обычного.

– У вас тихо, – произнесла она. – Здесь можно спать.

Я пожал плечами:
– Для этого и существует гостиница.

– Вы говорили что-то про выпить?

– Думаю, это не то, что вам нужно.

Она устало улыбнулась.
– Я вам нравлюсь?

– Да, – честно ответил я. – Это ничего не меняет.

– Вы правы. Но знайте, что вы мне тоже симпатичны.

Наши беседы стали случаться чаще, короткие, словно ночные радиопереговоры. Я узнал, что ее звали Ирма. Днем она сидела в палате реанимации городской больницы: после инсульта ее муж находился почти три месяца в коме. Аппараты наполняли его легкие воздухом, приборы под писк мониторов считали удары сердца. Ей стало просто невыносимо спать под этот звук, и теперь Ирме казалось, что она изменяла мужу.

– А что происходит утром? – спросил я, заваривая нам кофе.

– В шесть пятнадцать врачи узнают мое решение, – сказала Ирма, глядя на стеклянную дверь, за которой тянулся влажный асфальт. – Продолжать поддержку или дать согласие на отключение от аппаратов жизнеобеспечения.

– Я могу что-нибудь сделать?

– Все, что было в человеческих силах, мы уже сделали. Почему-то с вами мне спокойнее.

– Значит, это уже лучше, чем ничего, – произнес я.
Утром я снова набрал ее номер.

– Да?

– Шесть часов, Ирма.

Пауза. Я уже знал ее дыхание.

– Меня давно никто так не называл, – помолчав, сказала она. – Я все еще не готова.

Потом она не приехала. Я ждал до трех часов, потом до пяти, затем решился и позвонил на ее личный телефон. Длинные гудки действовали на нервы, и, не дождавшись ответа, я завершил вызов. Ирма появилась на следующий день, чтобы забрать вещи. Без помады, в сидящем мешком пальто, будто оно ей стало страшно велико.

– Он умер в шесть тридцать, – проговорила она. – Знаете, он успел посмотреть на меня.

Ирма так и не заплакала. Я знал, чем это всегда оборачивалось. Мне хотелось сказать ей все, что я думаю, но это было неуместно.

– Спасибо за тишину. И за все. – Протянула Ирма ключи.

Вечером приехала смеющаяся пара с двумя бутылками портвейна.

– Двадцать седьмой свободен? – бросил мужчина, поняв, что его узнали.

– Нет, занят, – сказал я сквозь зубы.

– Кем же, опять легкой кавалерией? – подмигнул он. – Надеюсь, вы понимаете, о чем я?

Кажется, именно после этих слов я разбил ему нос. Когда их машина скрылась и я пошел себе за льдом, в холл вползал розовый рассвет. Больше я там не работал. Это все, что я могу сказать.