Утро

Пятьсот метров склона, вымощенного свинцом.

Час назад накрыло из миномётов. Дрон тащил командира на себе. У Вереска осколками перебиты ноги. Правая полностью, левая ещё частично функционировала. Раненый висел на плечах, побелевшими пальцами вцепившись в лямки разгрузки. Передвигались по-пластунски. Вереск пытался помогать, отталкиваясь уцелевшей ступнёй от мокрой, хлюпающей земли. Каждое движение отзывалось дикой болью в позвоночнике.

По низине стлалось единственное укрытие. Туман, смешанный с дымом от догорающей посадки. Там Шмель тащил то, что осталось от Коли. Вернее, то, что смог собрать. Коли больше не было. Только стянутый ремнями свёрток, который Шмель волок по земле, пока пуля не вошла ему в затылок. А через секунду посадку накрыло "Белым фосфором". Фосфор въедался, выжигая плоть. Они остались там. Шмель, уткнувшийся лицом в траву, и Коля, которого он так и не бросил.

— Сейчас, командир, — хрипел Дрон, глотая воздух с гарью и кровью. — Ещё немного.

Не врал. Немного, но открытое поле, простреливаемое из пулемёта. Здесь уже полегло не одно отделение. Но за ним уже свои окопы.

Вереск молчал. В планшетке, примотанной скотчем к груди, ценная информация. Координаты складов, схема минирования, маршруты подходов. Если сегодня карта не ляжет на стол начштаба, завтра утром заминированная дамба взлетит на воздух. Под воду уйдёт посёлок со всеми мирными жителями. За этой информацией попёрлись в мясорубку. И Колька со Шмелем сгорели.

Небольшой порыв ветра разогнал туман. Враг сразу заметил.

Пули запели, взрывая грязь. Слева ударил крупнокалиберный, перепахивая землю перед самым носом.

— Ложись! — Вереск дёрнул Дрона.

Рухнули. До окопов метров двести. По ровному, как стол, полю.

— Оставь меня, — выдохнул Вереск, смотрел лихорадочными глазами. — Я сам. Бери карту.

— Ты дурак?!

— Я приказываю!

Вереск приподнялся на локти, но Дрон прижал его к земле. Очередь прошила воздух над головой.

Дрон смотрел на командира. Вспомнил сырой блиндаж, споры о кино. Как позавчера Вереск протянул ему последнюю сигарету, смяв пачку, чтоб не понял. Как Колька травил байки, а Шмель всё сводил к женской груди. Семья. Которую не выбирают, а находят. Сейчас она умирала.

— Помнишь, вчера спросил, о чём я думаю? — вдруг произнёс Дрон под свист пуль. — О бабах? Не совсем. Думал, как много тех, с кем хочется уснуть, как мало тех, с кем хочется проснуться.

Вереск слабо улыбнулся.

Из-за горизонта вставало солнце, ударив по глазам.

Наши открыли шквальный огонь, прикрытия. Дрон рванул. Перехватил Вереска, прижимая к себе. И побежал. Не пригибаясь, не петляя. Просто бежал, вкладывая в каждый шаг злость, боль и нежность к висящему на нём человеку. Ноги вязли в размокшей земле. Снова засвистели пули, хотя били неприцельно, солнце ослепило и врага перед этим невозможным рывком.

— Держись! Мы рядом, дойдём!

Вереск чувствовал, как бешено колотится сердце Дрона. Видел обожжённый затылок, рваную рану на шее. И понял смысл фразы. «С кем уснуть» не про баб, а про жизнь и смерть. «С кем проснуться», про человека, который вырвет тебя из лап смерти, не думая о себе. Про настоящую дружбу.

До своих оставалось метров десять, когда Дрон споткнулся. Пуля вошла в бок. Упал на колено, но командира не выпустил, вцепился мёртвой хваткой.

— Вставай! — заорал Вереск, царапая землю ногтями. — Вставай! Мы дома!

Из траншеи уже выскакивали свои, тянули руки, тащили в спасительную глубину двоих, сцепившихся намертво.

— Там, в планшетке… Карта. — крикнул Вереск. — Бросьте! Не меня, его несите.

Дрон уже не видел лиц. Чувствовал, как его волокут, слышал надрывный крик командира.

А потом темнота. И последняя мысль: «Дошли. Значит, проснёмся…». За гранью сознания, где смолкал стук сердца, родилось продолжение: «Если не мы, то другие. Обязательно».