Я не прочитал, а услышал начитку «Марбурга» на записи с телеканала «Культура», и меня тыкали и проезжались моим лицом по плотным строчкам этого стихотворения-приключения, меня насильно дергали за руку и вели по улицам - нет, не города, по коридорам путаных мыслей и переживаний от отказа. Одной такой прогулки хватило, чтобы с фанатизмом рассказывать о своей любви к писателю. Мне хватило целой «Анны Карениной» и двух третей «Войны и мира», чтобы говорить о единстве с Толстым. В то время как величие Пастернака в одном стихотворении обрело такое влияние, чтобы считать себя лишь его малой частью.
Это не сравнение величин двух великих писателей, это мысли о близости, о разных эпохах, в которых один из писателей застает множество перемен по причине долголетия и имеет положение к ним более устойчивое; а на второго приходятся перемены, непосредственное гонение, чуткость к историческим сдвигам и болезни. Итак, я прочитал «Доктора Живаго»: модернистский роман, как мне казалось, относят к позднему реализму, тем и лучше! Читая исторический роман Льва Николаевича, ты лишь надеешься, что это и есть реальность — реальность, в которой есть место храбрости и преодолениям, в которой все, конечно, осознают потери и бессмысленность войн. Со стороны Толстого всегда было много критики кровопролития, и, будучи участником военных действий, он пишет о них не так жестоко, как пишет о них Пастернак, который участником военных действий не был. Почему так? Нельзя сказать, что чья-то история правдивей, или наоборот. И я могу с уверенностью сказать, что как быдло, я буду принимать историю книг за чистую монету — не в смысле исторических действий, а в смысле отражения жизни. Каждый из них будет по-своему прав в своей историчности. Это, как мне кажется, вопрос здоровья человека.
Вот почему моей теще не нравится «Доктор Живаго» — это поздний реализм, реализм, в котором руки и ноги отрезаны и привязаны веревкой к туловищу, реализм с суицидом и сумасшествием. Это реальность, ближе нам, людям тепличным и слабым, которых время либо закалит (ужас прошлого несравним с нашим временем), либо уничтожит. И так по кругу.
Предпоследняя глава Живаго:
Возьми ты это Блоковское «Мы, дети страшных лет России», и сразу увидишь различие эпох. Когда Блок говорил это, это надо было понимать в переносном смысле, фигурально. И дети были не дети, а сыны, детища, интеллигенция, и страхи были не страшны, а провиденциальны, апокалиптичны, а это разные вещи. А теперь все переносное стало буквальным, и дети — дети, и страхи страшны, вот в чем разница.