𝐈𝐯𝐚𝐧 𝐁𝐞𝐥𝐨𝐯

Никому. Всё что будет сказано тут - останется в тайне.

Идёт за парнем следом, как хвост. Взволнованный, смотрит на русского с неумолимой жаждой, чтобы тот наконец выпустил боль, пар, чтобы уже перестал хоть часть держать в себе.

— Я откуда блять знаю, что у этого мудилы в голове. — Белов мысленно выдыхает, пока не слышит как Стаут вновь идет за ним, словно собака за хозяином. Он резко оборачивает, ударяя парня локтем под дых.

- Что я сказал непонятного? Отвали!.- Ваня бьет русоволосого по лицу, больше не в силах терпеть его речи.

На моменте получает локтëм, закашливаясь. Отшатнулся, получив вдобавок, что чуть не сбило с ног. Однако, старается устоять на ногах, парня за локоть хватает, шипя от полученных ударов.

— Он явно взбесился из-за этого случая... Твоей вины нет, Вань. Понял? Ты поступил как считал нужным.

Сжимая губы, ловит русского за локоть крепкой хваткой, чтобы тот не сбежал.

— В психологи решил заделаться?. — шипит Ваня, вырывая локоть из хватки канадца. Кожу будто обожгло от одного прикосновения, которого ему явно не хотелось. Почему было так сложно просто отвалить уже.

Белов вновь ударяет парня в грудь, а затем сразу следует удар в плечо. Стоит русоволосому хоть на секунду потерять внимание, ему подставляют подножку и держа за плечо роняют на пол. Рука переходит на воротник одежды, слегка приподнимая Габи. — Хватит праведности, заебал уже. — Он резко отпускает одежду русоволосого, отходя к краю и садясь на него, полностью игнорируя Стаута.

— Может есть те, кто хочет тебя услышать?

Стоило только ответить, как ему прилетает в грудь, заставляя прогнуться, следом в плечо. Не успевая опомниться, как из-за подножки вниз летит и уже на полу лежит, как избитая игрушка, пыль глотает, поднятую от пола. Однако, его на мгновение поднимают за одежду, где Габи, поджав губы, успевает кивнуть отрицательно, как его снова роняют туда же.

Откашливаясь, Габриэль встал осторожно, от болевых ощущений новых шипя, однако уходить явно не собирался, садясь куда-то неподалёку возле Вани, после чего между ними воцарилась тишина

Раздражение между парнями росло, как ком снега. Однако, оставить было Ваню в очередной раз было великой ошибкой для Стаута.

— Хватит убегать, когда ты можешь быть не один, — пальцами вжавшись в перила, встал и продолжает упорствовать. — Ты не должен переносить всё это дерьмо в себе. Хватит, Вань.

Стаут нахмурился, какая головой. Нервничал, как никогда. — Если сейчас ты не можешь говорить - можешь спустить всю злобу. — Подался чуть вперëд корпусом, окончательно будто рассудок своих слов потеряв. — Выпусти пар, наори, избей, в конце концов. Но я не уйду, Белов.

Раздражение начинало бурлить под кожей все сильнее. У русского было ощущение, что он в который раз пытается что-то доказать бетонной стене, где его попросту игнорировали.

— Хватит строить из себя святого блять!. — Он толкает парня в плечо, ускоряя собственный шаг, словно надеялся, что Стаут все же потеряется где-то в лабиринте заброшенных коридоров.

- он совсем ебу дал.- шипит себе под нос блондин, чуть ли не срываясь на бег, перепрыгивая через последние ступени верхнего этажа.

От толчка в плечо слегка пошатнулся, схватившись за перила. Не успев слова сказать увидел, как Ваня молниеносно убежал, рванул наверх за ним, явно не давая возможности тому отвязаться.

Следом за парнем поднявшись, останавливается и продолжает диалог, стараясь разрушить эту проклятую стену отшельника.

— Ты больше можешь не прятаться, хватит убегать. Ваня, прекрати в себе прятать уже боль! ХВАТИТ, ПРОСТО УДАРЬ ЕСЛИ ЛЕГЧЕ СТАНЕТ.

На крик срывается, зная, что точно получит. Но чувствовал, что Белову надо выпустить пар. От греха подальше положение от лестницы меняет, но не давая ему выйти, подошёл чуть ближе.

— Я не ебу что за чертовщина между вами с Дмитрием, но я хочу понять. И не из-за святости какой-то, а чтобы ты больше не нëс этот пиздец один и уж тем более от него не страдал. — Снова качает головой, а само дыхание дрожит. — Я будто кое-что что услышал, но... Хочу спросить прямо: Дмитрий - твой отец?

— Да отвали ты уже от меня!. — Белов резко толкает парня в грудь, со всей силы уже и сам срываясь на крик. Его до дрожи в руках раздражает это поведение Стаута, то, что он лезет везде, куда не надо. Ему хочется просто взять и встряхнуть канадца, чтоб у того мозги на место встали и он просто оставил его наконец-то одного.

— Да никто он мне блять, уже никто. — Блондин наступает на русоволосого, вновь и вновь со всей силы толкая его в грудь, пока Габриэль не оказывается возле стены. С нее уже давно валится старая краска, которая точно отпечатается на одежде, но вряд ли это сейчас волновало кого-то.

— Думаешь ты все понял? Нихуя ты блять не понимаешь, Стаут, - он со всей силы сжимает воротник одежды янтарноглазого, вновь ударяя его об стену, - тебя это не касается, никого не касается.

Ожидал такой реакции, потому старается еле удержаться на ногах, слегка жмурясь, но стараясь сохранять лицо. После слов о Диме глаза округлились, будто кипятком, а сам будто давая себя толкать, пока его толкали к стене. Шок брал верх, пока Ваня толкал его в стену с силой. Шипя, пытается сказать:

— Касается... Ты не обязан справляться с этим... Один. — Стаут немного снова жмурится, откашливаясь от старой побелки. — То что тот, кто тебе оказался отцом, смел с тобой так поступить - твоей вины нет. Пошёл он нахрен. Только не убегай, хватит.

— Да хватит уже строить из себя непойми кого. Стаут блять, хватит!. — Ваня со всей силы сжимает плечи Габи, так, что его собственные костяшки белеют. Голубые глаза пилят янтарные с желанием найти подвох, лож в них, хоть сто-то чтобы потушить ярость внутри.

— Даже не думай говорить хоть кому-то, убью на месте. — Он нервно отдергивает руки он Стаута, отходя на другой конец здания.

— Да прекрати делать акценты на мне блять! Речь идёт О ТЕБЕ.

От давления рукой зашипел, но неумолимо смотрел янтарëм невинно-жаждущих кинуть сейчас на кон всё, ощущая, словно должен сейчас так сделать, в голубые глаза, что были напротив, наполненные злобой и болью.

— Почему он на тебя напал? Что ты такого сделал? И клянусь, я не расскажу.

— Я этого не делал!. — чуть ли не кричит парень, отводя руку и ударяет отца в челюсть. — Это все был твой обожаемый сынишка друзей, меня даже не было в том месте! Хватит!.- пока старший хоть на мгновение теряет внимание, он успевает вновь хорошенько ударить ногой в сплетение и наконец вырваться.

Ваня рывком отходит от отца, рвано дыша. — Меня даже слушать не стали блять, если ты забыл.

Терпел боли как мог, кашляя всё также от старого удара в сплетение и кряхтя, но стоило пацану добавить новую порцию, уже не в силах держаться - полетели искры из глаз и режущее чувство ударило с новой силой. После очередного удара закашливается, хватаясь за стену. Осторожными шагами шёл навстречу пацану, корпусом толкая Ваню, хватая его из последней силы за горло, тяжёлой рукой в стену вжимая.

— Прекрати лгать. Прекрати, всë кончено. Заканчивай спектакль, пацан, все доказательства были против тебя, Ваня! Все! Почему ты такая проблема? Что ты блять за сын?! Никто, просто размазня.

Ваня делает шаг в сторону, желая уклониться, и у него это почти получается, когда он резко чувствует хватку уже не на одежде. Его впечатывают в стену, держа за горло, прямо как тогда. — Какие доказательства? Одна фраза и уже на меня можно спускать все слова.- Он продолжает осыпать старшего пинками, ударами, которые с каждым мгновением будто слабеют, от нехватки воздуха. Руками пытается хватку на горле ослабить, — а я тебе и не сын. — Хрипит Белов, когда его внимание резко переключается на расплывчатый силуэт перед глазами.

Было смутно слышно всей речи, но Габриэль был с ситуации в шоке - как такое может быть, что Дима нападëт на своего родственника? В голове не укладывалось, однако слышал их голоса и что-то про кадетское, очень и очень смутно. Треск от двери прервал эти не столь светские беседы, и замок открылся. Наконец, Стаут толкает дверь, роняя лом и в немом ужасе застаёт ужасную сцену: Дмитрий душил Ваню. Страх и паника сковывали парня, он взглядом метался то на одного, то на другого.

Дима же обернулся на треск и падение лома, в дверях замечая одного из своих подопечных.

— Вот и Стаут, каким чудом? А? Поди Витя позвал. — Отвечал сипло, с кривой улыбкой, глядя на взъерошенного парня, не отпуская Ваню. Оборачивается на Ваню, заглядывая в голубые глаза сына. — Везёт тебе, что хоть кто-то остаётся возле тебя. Вон, одному морду расквасил, на второго тоже потом найдёшь повод кинуться. Молодец.

Ваня лишь краем глаза видит расплывчатый силуэт и только благодаря отцу понимает кто это. — Завались. — Он будто из последних сил ударяет отца вновь в солнечное сплетение

Габриэль только успел понять, что происходит, не слышав ни слова чëтко из-за шума, видя и осознавая картину. Удар Вани отрезвил парня.

Дима же не успевает ответить, как прогнулся от удара, кашляя. Но хватается за горло пацана, усиливая хватку. Боль была слишком сильной, хотя первые удары смягчал крепкий и наработанный годами торс, но сейчас Дима, ужранный как скотина, медленно чувствовал боль, однако удары в сплетение ощущались по обычаю сильно. Зажмурился, но ощутил, как его оттолкнул внезавно отошедший от ступора Габриэль, вставая между ним и Ваней. Испуганными и взволнованными янтарными глазами оглядывает бегло Белова и кивает тому в сторону выхода.

Встав на мгновение на ноги, Дима пытался оттолкнуть Стаута, но у него не вышло - парень успел увернуться и зарядить машинально в переносицу своим тяжёлым кулаком.

У Стаута тряслись руки и на мгновение паническая атака брала над разумом контроль, но тряхнув головой, очнулся, поспешно направляясь к выходу, проронив: "я Вас не узнаю", глядя напоследок на мужчину с досадой и разочарованием оставив Диму, хватавшегося за живот, с разбитой переносицей в крови, одного.

Но тем не менее, колкие замечания сына игнорирует, будто чего мог нового в них уловить - Ваню всегда будто бесила их схожесть, в чëм Дима его не мог винить. Прекрасно понимал, как и на себя не возлагал надежд.

— Пусть забирает и улепëтывайте. Тут вам делать сейчас нечего, — будто зайцев из логова зверя выгонял. На словах о действиях вскинул бровь. — Я не могу терпеть того, что не должно быть в моей семье. За что ты сам и огрëб, когда честь брата отстаивал. Ты сам хоть как?

Грузный взгляд смешался с не менее тяжëлым, хриплым голосом. Казалось бы, сам ещё относительно молод, но сейчас выглядел отвратно, будто по Диме трактором проехались.

Стол уже этот как родной, где происходило всё что можно, включая склоки за уроки, частые трапезы, которые заканчивались то ссорой, то активными разговорами. Скрипучий, потëртый, старый. Который кроме как самогон с водкой и периодические перекусы больше кажется и ничего не держал на себе. Хмуро глядит на сына, качая головой.

— Почему ты не можешь жить без проблем? Всё время, с самого детства. Что не событие - ты в нëм замешан. Какого хрена? Почему ты спокойно, как все, жить не умеешь?

Ваня сжимает губы, когда взгляд отца меняется, расфокусированный, но при этом пронзительно узнающий, и в какой-то момент кажется, что он видит не сына, а кого-то другого. Кого-то, кто навсегда остался невидимым призраком, маячащим между ними — мать. Ваня знал этот взгляд, эту перемену, и каждый раз в нем боролись два чувства: холодное отвращение и мучительное непонимание. В голове парнишки никак не хотела укладываться мысль, что она могла выбрать его отца самостоятельно, что в этом человеке когда-то было что-то, что могло привлечь. Или же он просто не мог верить, что Дмитрий мог быть другим.

— Я не бил и не ударю своего близкого, в отличие от тебя. — слова Вани рвутся наружу, острые, как осколки льда. Он сжимает свои предплечья, ощущая, как мышцы напрягаются под кожей, сдерживая рвущийся наружу яд. Раздражение булькает в груди, обжигая и вырываясь в речи. Одна мысль, что брата, которого он все детство старался защитить, так просто взяли и вмазали в стену, пока самого Белова не было рядом, отдавалась глухой обидой.

Он наигранно отводит голову в сторону, прикладывает палец к подбородку, будто действительно глубоко размышляет над чем-то. — Дай-ка подумать. — тон едкий, полный сарказма. — Точно, может потому что я не собираюсь молча делать и слушать остальных? Потому что не позволяю обращаться со мной как с цепной собакой? — последние слова он произносит с особым нажимом, вкладывая в них всю свою горечь и давнюю обиду.

За последние годы Дима слишком сломался. От доброго, но сурового во нравах паренька оставались лишь тальки воспоминаний и маленькие отголоски в поведении. Сейчас же это - слабоэмоциональная, закрытая в себе машина, пытающаяся заглушить хоть какую-то остаточную часть человечности в себе и просто существовать, наперекор боли, волнениям, всему, что делало Диму собой. Мужчина и без того потерял достаточно - адекватное детство, перспективы, любимого человека, близких товарищей и холод, отстранение сыновей, которые и без того стали жертвой увядающего как личность человека. Правда, в более раннем возрасте пытавшегося что-то взять под контроль и воспитывать детей, пускай в строгости. Зато был в них уверен, помимо кадетского у Вани, где уже всё и пошло под откос. Естественно, сейчас винил в этом сына, который впоследствии отрëкся. — Не тебе меня учить, щегол. Вы мои дети. С вами... Иначе никак.

Ваня опустил взгляд на стол, где среди грязных тарелок и мусора стояли пустые бутылки, от которых исходил тот самый резкий, тошнотворный запах. Он глубоко, едва заметно вдохнул, и его лицо исказилось в гримасе отвращения.

— Да так, решил посмотреть, как ты тут разлагаешься, пока сам читаешь нравоучения, — слова вырвались жестко, с явной издевкой, но в то же время с глубокой, застарелой болью. Ваня отвернулся на мгновение, пытаясь отстраниться от едкого амбре, но оно словно въелось в воздух, в мебель, казалось, въедалось в его одежду. «Отец, видимо, никогда и не планировал меняться» — промелькнула горькая мысль, лишь подтверждая его старые мысли.

Пока мужчина не обращал на него внимания, Белов незаметно для него потянулся к двери. Его пальцы нащупали старый латунный ключ, который всегда торчал в замке с внутренней стороны. Он тихо, почти бесшумно, повернул его, до щелчка фиксируя механизм. Это был старый трюк, который Ваня проделывал еще в детстве, когда отец напивался и становился непредсказуемым. Он точно знал, что даже в панике сам сможет открыть дверь, но зато с другой стороны ее никто не откроет при всем желании. Ни Витя, который остался в комнате, ни кто-либо другой.

— Какой день пьешь? — голос Вани стал тише, но не мягче. — Или уже неделю?

Тяжёлый русский взгляд карих глаз устремился на того, кем считал сыном. Однако, смешанные чувства были к Ване - то ли сын ему, то ли тот, кто им является лишь на крови. Возможно, начал даже сам в это верить, пускай к Белову оставались отцовские чувства.

— Тебе ещё учить меня, сопляк, — грузным голосом отвевает, — своей жизнью займись как следует, самостоятельный наш. Взгляд опустил, гранëнный стакан второй рукой катая по столу, вдумчиво и нетрезвым взглядом уже посудину пиля.

Честно - Дима всегда держал дом в порядке, как бы там ни было, но пространство должно благоухать и ждать гостей. Череда событий в советском укладе дали серьёзную трещину, временно вогнав в какую-то пучину, где не признавал абсолютно ничего, лишь хотел белой залить душу, которая то и дело, что под маской строгого, но вежливого учителя скребло невыносимой болью и тоской.

— Какая тебе разница? Несколько дней или неделю. Толку то. — Хмурым взглядом в сторону двери глядит, кивая в ту сторону, затем взгляд возвращая на Ваню. — Витька тоже чтоль притащил? Нечего ему тут делать. Вам обоим нечего. Тебя тут не было давно - мог не заявляться.

— займусь, не волнуйся, как ты не стану. — блондин специально выделяет нажимом слова, будто проводя между ними линию. Сколько их сравнивали пока он учился у его преподавателей? Пальцев не хватит пересчитать, да и смысл.

Ваня делает шаг вперед, ставит одну ногу на стену позади себя, руки сложены на груди. Его голубые глаза встречают карие глаза отца — и между ними сразу же натягивается тонкая, почти электрическая нить напряжения. Глаза пилят друг друга: холодный взгляд Вани против затуманенного алкоголем взгляда мужчины, будто стараясь предугадать, что же может сделать старший.

— Вещи забирает, ты думаешь, я отпустил бы его одного после того, что ты сделал? — Ваня произносит это ровно, без лишнего пафоса, но в голосе слышна сталь. Он медленно наклоняет голову вбок, будто и в правду ждет ответа, но продолжает.

— я говорил ему, что с тобой бесполезно разговаривать.

В тишине вокруг пахнет крепким самогоном и старым деревом, которое когда-то служило столом для семейных разговоров, а теперь стало лишь платформой для ударов молчания. Ваня не снимает взгляд с отца: он знает, что этот разговор не закончится словами, он закончится тем, что каждый останется при своей правде, и это правде останется место лишь за дверью, за которой они не откроют ничего друг другу.

На пацанëнка глядит, хмыкая недовольно. Осматривает, выискивая инстинктивно ссадины, да и в целом глядит на Ваню тяжëлым взглядом, глазами пересекаясь. Голубые глаза... Такие как у его погибшей возлюбленной. Тяжко было всегда Ване в них смотреть - читались боль и сожаления. Будто... Они не справился с тем, что обещал, теряя из рук самые важные элементы его жизни.

Ваня кивает, не говоря ни слова. Он и сам не горел желанием задерживаться в этом месте, но отпускать брата сюда одного, после вчерашнего, было бы слишком глупо. Белов переступил порог, впуская себя в полумрак коридора, который когда-то был так знаком, а теперь казался чужим. Его голубые глаза осторожно скользили по когда-то родным стенам, по выцветшим обоям, по коричневым полосам на полу. Сколько его тут не было? Два года? Три? Четыре? Он не помнил, годы смазались в одну нечеткую полосу. Но точно знал, что готов был не появляться тут примерно столько же.

Он уже почти дошел до спальни в след за Витей, когда до его ушей донесся еле слышный шорох со стороны кухни.

Тело Вани напряглось мгновенно, словно натянутая струна. Он замер, прислушиваясь. Ещё один слабый звук, звяканье стекла, не оставлял сомнений. Блондин нахмурился, понимая, что тихо уйти у них уже не получится. Вздохнув, он резко развернулся, идя в сторону звука, каждый шаг эхом отдавался в мертвой тишине квартиры.

Подойдя к кухонной двери, он аккуратно толкнул ее. Дверь со скрипом поддалась, открывая вид на слегка залитую лунным светом комнату, в которой, несмотря на яркую луну, царил полумрак. За столом, среди пары бутылок, сидел мужчина, его голова склонилась над стаканом. Резкий запах перегара ударил в ноздри, заставляя Ваню поморщиться.

Он вошел, закрывая за собой дверь, словно пытаясь отрезать брата, находящегося в другой комнате, от этой картины. Взгляд парня, полный нескрываемого отвращения, упал на сидящего.

— Ты опять бухаешь.

•разговор с @VictorKartoshka •

•разговор с @VictorKartoshka •

•разговор с @VictorKartoshka •

•разговор с @VictorKartoshka •

•переписка с @VictorKartoshka •

•переписка с @VictorKartoshka •

•разговор с @weimar_school •

•разговор с @weimar_school •

•разговор с @weimar_school •

•разговор с @weimar_school •