Занимаясь этим проектом, я думал, по сути, только об одном. Хотя существование в кадре, актерское воплощение, было для меня, безусловно, очень важным: все нюансы, сленг, язык, мимика, все существо этих персонажей должно было быть реалистичным. Но за всем этим покровом для меня важной была модель - модель взаимоотношений человека с Богом. Один тип таких отношений, который предлагает старший брат – это абсолютная вера. "Да ты что, – говорит он Ивану, - это же Отец. Мама сказала, что он отец, какие могут быть сомнения. И на фотографии он такой. Он такой, какой он есть. Неважно, когда он пришел и почему он отсутствовал. Вот он есть". И есть модель отношения к Богу Ивана. Его сомнения, его дерзания, его вопрос: "Где ты был? Почему тебя не было? Почему ты заставляешь меня быть несчастным? Почему ты не являешься воплощением того Бога-Отца, который по моей молитве, по моей прихоти исполнит все мои желания, и будет меня охранять". Это богоборческая мизансцена. Неприятие Бога, потому что Бог такой. Как Иван Карамазов у Достоевского, спрашивающий, если Бог существует, то как Он терпит слезы ребенка? Это для меня было отправной точкой. И поэтому первое же появление Отца – это явление в мизансцене мертвого Христа с картины Андреа Мантенья, повторенной до последней складки. Это и есть их первое впечатление. Других впечатлений от отца у них нет, кроме какого-то предания, картинок, которые содержатся в Библии, и единственного снимка, что лежит там же. Это такое виртуальное, книжное представление об Отце. И вот Он явился. И два брата на него смотрят – и смотрят по-разному.

Андрею все равно, какой он. Почему Его не было, почему он Содом и Гоморру сжег, почему он так жесток, почему испытывает. Ему все равно, потому, что это Бог. Простодушный человек – вот, что такое Андрей.  Верящий без условий, просто принимающий Его таким, каким Его предлагает реальность. А есть Иван, который с первой минуты сомневается, бежит проверить-свериться, что там написано, все время оглядывается на мать. Все в фильме подчинено этому изначальному отношению, все коллизии соответствуют этой модели. Это – как бы внутреннее жало каждого эпизода. Андрей смотрит в книгу, Иван захлопывает ее. Отец разливает вино, дает сыновьям. Мол, "Испей моей крови. Ну, как, нравится?" Это же причастие в чистом виде. Иван: "Да так себе", Андрей: "А я еще хочу".