Мне кажется, что для Каспаряна, Титова и Тихомирова самое невыносимое в этот день – это слышать, что Цой жив.

Потому что для них он безоговорочно и навсегда мертв.

«Кино» – это история друзей, и для них потеря Цоя, вероятно, главная в жизни. Это огромная боль, дыра в сердце и все еще ноющая рана, сколько бы времени ни прошло. Киноманы остались без кумира, музыкальные критики без артиста, но эти трое лишились близкого человека, которого не кем заменить. Они ни с кем так не раскрывались и не творили ни до ни после. «Черный альбом» – это раздавленные Каспарян, Гурьянов и Тихомиров, люди, смотрящие из-под плиты рухнувшего дома.

Мы слушали и слушаем песни «Кино», но они-то их сочиняли и записывали. Мы больше не увидим на сцене Цоя, но они с ним больше не сыграют. Это совершенно другой уровень переживаний, непередаваемая разница в ощущениях. Дружба, в которой есть творчество, – это само по себе удача и золото, но в случае с «Кино» – 10х. Включите любой концерт или раскройте любую книжку, где есть их фото, – и обратите внимание, как они смотрят друг на друга, как подпитывают и дополняют, как чувствуют, понимают и держатся вместе.

Никогда Каспарян так не смотрел на Бутусова, а Тихомиров на Шевчука.

Поднимите любое интервью, Цой годами повторяет, что «Кино» – это группа друзей. Почему Гурьянов, откуда Каспарян? «Друзья». Потому что жизнь музыканта – это не только репетиции, концерты и студии, куда больше – это все, что происходит между репетициями, концертами и студией. Это вопрос, хотите ли вы быть плечом к плечу не только на плакатах. Эти – хотели.

«Кино» – это стая, редкое для горби-рока братство, люди, у которых получалось только сообща. После ‘90 года в том или ином виде заявлять Каспаряну, Титову и Тихомирову, что Цой жив, – значит не понимать, что вапще представляла собой эта группа.

Хуже только спрашивать у них, в чем секрет песен Цоя, почему «Кино» продолжают слушать? Ведь это просьба рассказать, «каким он парнем был» и тот же самый убер-манифест «Цой жив», только сбоку, отказывающий этим трем в праве на сочувствие, скорбь и безмолвие. Я что-то не помню, чтобы они сами выходили на эти темы и спешили поделиться откровениями. Не представляю, с каким презрением внутри они смотрят на тех, кому настолько все равно на их чувства. Но хорошо представляю, как они мгновенно отключаются и, улыбаясь, на автомате произносят что-то ритуальное про качество песен. Это улыбка досады и смятения, неловкость за чужое малодушие.

Цой жив для тех, для кого он не умирал. Кто не вывозил его труп из Латвии, кто не был на опознании, кто не опускал гроб в могилу.

Буду рад ошибиться, но я почти уверен, что за эти 36 лет не было ни дня, когда Каспарян, Тихомиров и Титов не осознавали бы, не ловили себя на мысли, не отчетливо понимали, что Цой – мертв.

И им не хватает его, а не укола анестетика из двух ничего не значащих слов.