Сказка об украденном времени.

В конце 1970-х годов американские советологи задумались о том, что у них достаточно ограниченные представления о советской повседневности — чем вообще люди живут в СССР, как вообще их быт и поведенческие сценарии встроены в экономику и общество. Полевые исследования в СССР провести было невозможно, поэтому провели масштабный опрос тех, кто вот только эмигрировал оттуда в США.

Результатом исследования стал вышедший в 1987 году сборник статей «Politics, Work, and Daily Life in the USSR» под редакцией Джеймса Р. Миллара.

Наиболее примечательна там работа социолога и экономиста Пола Р. Грегори «Productivity, Slack, and Time Theft in the Soviet Economy» («Производительность, избыточная занятость и кража времени в советской экономике»).

Самый яркий и новаторский вывод статьи, в целом исследующий уровень вовлеченности в производство, — феномен «кражи времени». Грегори утверждает, что советское население точно не деморализовано или десоциализировано, никакой «природной русской лени» или «русского фатализма» не наблюдается, а общее падение производительности труда не связано с апатией.

Напротив, советские граждане предприимчивы и действуют очень рационально. Дело в том, что в условиях тотального дефицита и частичного разрыва связи между производительностью и оплатой труда, деньги имеют ограниченную ценность. Но население нашло универсальную ценность в виде времени.

Коллективное сознание считывало многочасовые очереди за товарами; проблемы с доступностью сферы услуг; обязательные митинги, демонстрации, политзанятия; в целом низкий уровень организации труда, как кражу времени государством.

Поэтому советские люди воровали у государства в ответ: снижение качества и темпов труда, отлучки в рабочее время в магазин или парикмахерскую, длительные перекуры, пьянство на рабочем месте и даже воровство с производства являлись перераспределением времени в свою пользу.

Ответная кража времени приобрела форму рутинного сопротивления – неосознанных действий (никто, конечно, в категориях кражи времени не мыслил), одновременно массовых, объединенных общими паттернами поведенческих сценариев и высокой внутренней солидарностью, направленных против иррационального поведения государства.

Соответственно, реформы Андропова, а потом и Горбачева, направленные на усиление контроля и введение новых управленческих решений в экономике, боролись с симптомами, а не причинами.

Можно сказать, что ситуация повторяется на наших глазах: иррациональность децифровизации России вызывает рутинное сопротивление, люди обходят блокировки, восстанавливая бытовой комфорт и экономическую справедливость — крадя у государства ресурсы выделенные на войну с интернетом.

И борьба с подобным видом сопротивления вообще невозможна, так как у него нет центра принятия решений, способом передачи информации выступает сарафанное радио, высокая солидарность делает активистами сопротивления большинство населения, а неосознанность невозможным любое пропагандистское воздействие – активист сам толком не понимает, что участвует в сопротивлении, он просто восстанавливает бытовой комфорт или экономическую справедливость, а массовое сознание в любом случае найдет, что украсть у государства в ответ.

В общем, лучше сделать вид, что это была досадная ошибка, и отступиться, пока не поздно.