О шведском особом пути. Как в Германии или России, в Швеции появилась своя, весьма необычная, теория особого пути. Согласно этой теории, пресловутая «скандинавская модель» едва ли не неизбежно вытекала из всей предыдущей шведской истории. Феодальная зависимость в Швеции исчезла еще в Средние Века. Сословный парламент – Риксдаг – появился уже в XVI веке. Основу нации составлял класс свободных крестьян-землевладельцев, наделенных политическими правами, и именно их эгалитарные традиции легли в основу шведской политической культуры: как писал один историк, если в континентальной Европе демократизация означала распространение дворянских прав на каждого подданного, то в Швеции демократизация заключалась в распространении на государственный уровень политической культуры крестьянского схода. Парламентаризм, развитое самоуправление на уровне приходов, высокий уровень экономического равенства, традиции личной свободы – могло такое сочетание привести к чему-нибудь, кроме сильного социал-демократического государства?

Как читатель уже наверняка догадался, не все было так просто. К началу Первой мировой войны шведское общество вовсе не было эгалитарным. И в XIX, и в начале XX века уровень экономического неравенства в Швеции ничем не отличался от других западных стран и был очень высок. Например, в 1850 г. 10-ти процентам шведов принадлежал 81 процент всех богатств (в Великобритании – 84, во Франции – 82). К 1910 году неравенство только выросло: верхние 10 процентов обладали уже 88 процентами всех богатств (в Великобритании – 92, во Франции – 88, в США – 81).

С политическими правами дело обстояло еще хуже. В конце XIX в. правом голоса на парламентских выборах обладали только 24 процента мужчин старше 21-го года (у женщин до 1918 г. права голоса не было). По этому показателю Швеция была сопоставима с Италией (также 24 процента), однако в Дании правом голоса обладало 66 процентов мужчин старше 21-го года, в Великобритании – 65 процентов, во Франции – 85 процентов, в Германии – 82 процента. Даже в Сербии эта цифра составляла 68 процентов.

Далека от реальности была и картина эгалитарной шведской деревни. Самой низшей (и постепенно возраставшей) прослойкой общества были вовсе не крестьяне-землевладельцы, а те, кого в отечественной традиции принято называть «сельским пролетариатом» – слуги, наемные сельскохозяйственные рабочие и т.п. Поскольку имущественный ценз распространялся и на муниципальные выборы, правом голоса эти люди обычно не обладали. Более того, принципа «один человек – один голос» также не существовало: чем большим доходом обладал избиратель, тем больше у него было голосов. Если на городских выборах закон устанавливал верхний предел (один избиратель не мог контролировать более 2 процентов голосов), то на сельских выборах такого предела не предусматривалось, и один «олигарх» (владелец крупного поместья) мог контролировать больше половины голосов (в 1871 г. именно так дело обстояло в 54-х муниципалитетах).

Иными словами, никакой непрерывной эгалитарной традиции от раннего Нового времени до современности в шведской истории не было. Скандинавская модель вовсе не была предопределена. Ее складывание в 1920-30 гг. было быстрым и неожиданным, и решающую роль в ее становлении сыграли набиравшие силу с 1870-х годов народные движения (трезвенники, независимые церкви), которые и стали организационной основой для зарождающегося рабочего движения.