Но, хотя она, несомненно, была чудным видением, Нимфадора Тонкс, забравшаяся на длинный дощатый стол и бесцеремонно усевшаяся там по-турецки, была вполне настоящей.

И, если уж говорить честно, жарко тут было потому, что она была очень, очень горячей, с этими буйными короткими кудрями помидорного оттенка, с вишневой помадой на мягких, пухлых губах, с раскосыми темными глазами, подведенными черными стрелами; в шерстяном свитере крупной вязки, тонком как паутинка, небрежно сползающем с одного бледного молочного плеча, с длинными стройными ногами, затянутыми в черную кожу; с острыми ключицами и худыми пальцами, с пластырем на лбу и эластичным бинтом на хрупком запястье правой руки…

— У тебя сейчас молоко выкипит, — прошептала она, хитро прищурившись.

«У меня сейчас от тебя мозг выкипит» — едва не простонал Римус.