И начало. Кстати, я еще не придумала ему название.

Сорн знает: внешняя боль всегда имеет предел. Не обязательно тот, на который надеется человек, но предел есть. К этой боли можно привыкнуть, можно переждать, стиснув зубы, можно отступить в себя так глубоко, что тело останется где-то далеко и будет страдать уже отдельно. А если повезёт сохранить достаточно здравого смысла, над всей этой суетой плоти можно даже посмеяться.

Сорн это умеет, ведь его собственная боль живёт гораздо глубже, там, куда не добираются ни огонь, ни сталь, ни чужие пальцы. У неё нет ни края, ни дна, и падать в неё можно сколько угодно. Именно поэтому он без особого волнения смотрит в глаза старосты.

Рук у того больше нет. Ног тоже. Остаток тела висит на верёвках посреди гостиной, слегка покачиваясь при каждом вдохе. Кровь размеренно капает на ковёр, превращая красивый старинный орнамент в нечто гораздо менее изысканное. Сорн некоторое время смотрит вниз. Жаль ковёр. Его можно было спасти. Со старостой всё сложнее.

Сорн проводит большим пальцем по старым шрамам у себя на руке и склоняет голову. Этот человек выдержит ещё. В этом как раз и заключается проблема. Его тело можно резать дальше, дробить кости, разбирать по частям, однако ничего нового Сорн уже не получит. Он выбрал неправильную боль.

В глазах старосты больше нет страха, только странная безмятежность, а под ней, едва заметная и оттого особенно мерзкая, насмешка. Сорн задерживает на нём взгляд.
Переиграл.
И это открытие ему не нравится.