🌟TW: Наш сюжет не имеет ничего общего с реальной религией или богами!🌟➖🌟🌟💙🌟
💙🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍
Они встретились в Саду Эдема, но даже тогда между ними лежала невидимая грань. Ей было триста лет и её уже окружали юные архангелы с херувимами из знатных семей. Её волосы были аккуратно убраны, а во взгляде, ещё ясном, уже светилась искра стремления к самым вершинам небесной иерархии. Он же был ещё младше. Тихий ангел с белыми волосами, чьё место всегда было в тени библиотечных стеллажей, а не в сияющих залах совета.
Оли прятался за колонной, наблюдая, как Мимфа тренирует шаг. Она хотела не просто парить, а парить с достоинством, как это делают важные особы. Его первый стих родился именно тогда, из чистого восхищения ею. Он писал о красоте её полёта, но для неё это было не поэзией, а упражнением. Она искала совершенства в каждом движении, потому что это было пропуском в тот круг, к которому она жаждала принадлежать.
Его стихи начали появляться на её пути. Он вкладывал их в трактаты о добродетели, поэмы о милосердии, туда, куда её амбиции неизменно вели её. Он видел, как она находила его свитки. Сначала на её лице появлялось любопытство, даже лёгкая благодарность за тайное одобрение. Возможно, она думала, что это послание от кого-то из элиты, чьё внимание было бы лестно.
Но однажды она узнала. Увидела его в дальнем конце библиотеки, того самого тихого ангела с потухшим взглядом, и в её памяти всплыл почерк с тех самых свитков. Разочарование было стремительным. Оли? Всего лишь ангел, вечно пыльный книжный червь? Её сердце, живущее в мире, где ценность измеряется рангом, сжалось от досады. Его восхищение, такое чистое и поэтичное, вдруг обесценилось. Оно не приближало её к сияющим вершинам, а, казалось, привязывала к тому миру безызвестности, откуда она так отчаянно рвалась.
И тогда она впервые всерьёз развернула один из его свитков. Не как таинственный дар, а как текст. И прочла. И её охватило новое, колющее чувство. Мимфа тоже писала стихи. Тщательно скрываемые, как и её сомнения. В них была её боль, её стремление, её страх не справиться. Они были честными, но… другими. А его строки были совершенны. В них была нежность, лёгкость и такая точность слова, до которой ей, с её нарочито возвышенными и подчас неуклюжими оборотами, было несказанно далеко.
Она сидела у фонтана, положив перед собой его стих и свой, только что написанный. Сравнивала. Её строки о долге и свете казались плоскими, детскими рядом с его многогранным, живым образом её же самой. Он видел в ней то, чего она сама в себе не замечала, и выражал это так, как она никогда бы не смогла. Это было горьким открытием. Она, Мимфалиисса Фиявикисимли, «Божественная Праведность», стремящаяся к абсолюту, оказалась несовершенна даже в этом тихом, тайном деле. Её уникальность, её внутренний мир — всё это уже было описано кем-то другим, да ещё и прекраснее.
С тех пор её отношение к находкам изменилось. Теперь, найдя свёрток, она не просто убирала его. Она читала со сжатым сердцем, испытывая странную смесь восхищения, зависти и острой обиды. Эти стихи были зеркалом, в котором отражалось не только её совершенство, но и её собственные творческие неудачи. Они напоминали ей, что есть красота недоступная для прямолинейного пути «стать выше по рангу».
Однажды она решилась. После совета, где её хвалили за усердие, а он скромно докладывал о наведении порядка в архиве, она нагнала его в пустом коридоре.
— Олистр, — её голос прозвучал спокойно, без привычной мелодичности. Она не смотрела на него, её взгляд был устремлён куда-то в пустоту. — Ваши … литературные произведения. Они прекрасны. По-своему.
Он замер, сердце заколотилось в груди.
— Но, — она продолжила, и в её тоне появилась та самая сталь, которая рождалась из осуждения, — они неуместны. Моя дорога ведёт вверх. К тем, чьи слова имеют вес, а не просто описывают их. Пожалуйста, прекратите.
Она не сказала «оставьте меня». Она сказала «прекратите». Как будто речь шла о мелком нарушении правил. Для неё так оно и было.