На фото вы можете видеть предельные ставки на богатых во времена славного тридцатилетия. Как видите, лучший век капитализма – тот самый, когда налоги на сверхбогатых были близки к Хьюи Лонговскому идеалу, – был лучшим не вопреки высоким ставкам, а благодаря им. Высокая предельная ставка на сверхбогатых была не наказанием капитала, а инструментом мобилизации нации – сперва на войну, а затем на инфраструктурные проекты и модернизацию страны, а в худшем случае под угрозой отдать сверхприбыль государству элите было выгоднее реинвестировать в собственные предприятия и обновлять производственные фонды, чем просто копить или выводить деньги.

Внимательный читатель уже узнал в этом описании план Луизианского Кесаря. План "Поделим наше богатство", родившийся из лонговского христианского морализма, признавал за каждой достойной семьёй неотъемлемое право на гарантированный социальный минимум за счёт налога на сверхбогатых, предвосхищая тем самым послевоенные модели социального государства: субсидию, доводящую доход семьи минимум до трети среднего по стране, и высокие ставки на богатых (вплоть до лимита богатства) как инструмент классового солидаризма. Ирония в том, что тридцать пять лет страна прожила внутри урезанной версии его плана и при этом продолжая клеймить самого Хьюи Лонга как демагога, популиста, автора заведомо невыполнимого плана и обвиняя в коммунизме и фашизме одновременно. Хотя по сути это и была та самая страховка капитализма от самого себя, доставшаяся стране благодаря жертвенности и упрямству Кесаря Луизианского, а не прозорливости истеблишмента.

Сегодня эту страховку методично демонтирует неолиберализм во имя плутократического интернационала. И когда нам предлагают либертарианство как альтернативу неолиберализму, это выглядит откровенно смешно: доведённое до логического предела, оно производит не больше свободы для простого человека, а ровно обратное – чистую плутократию. Без всякого перераспределительного механизма и со сверхслабым государством, капитал не распыляется конкуренцией, а сгущается в династии – потому что деньги притягивают деньги быстрее, чем талант или труд притягивают деньги. А человек, у которого в такой системе нет ни собственности, ни голоса, ни перспективы, – это и есть готовый материал для революции. Либертарианец искренне уверен, что защищает свободный рынок от государства. На практике он просто меняет одного монополиста на другого и своими руками готовит почву для того самого совкового бунта, который якобы ненавидит больше всего на свете.

Результат этого демонтажа мы наблюдаем не в учебнике, а прямо сейчас, в реальных цифрах опросов: у нашего поколения, но в США, слово "социализм" перестало быть пугалом. И Сандерс, и DSA (демократические социалисты Америки), и Мамдани не случайность, а прямое следствие снятой страховки. Слава Богу, речь пока идёт о вполне вегетарианском (в экономическом плане) демократическом социализме и в случае Сандерса – реставрации социального капитализма 35–81 гг., а не о его большевистской версии. Но при сохранении нынешнего тренда совершенно не факт, что дело этим и ограничится. Тем более, что на эту роль есть масонские шуты и зверушки в виде Хасана Пайкера и прч.

И здесь стоит увидеть вещь, которую обе стороны спектра старательно не замечают: плутократия и большевизм – не противоположные полюса, а ДВА БРАТА ДЕГЕНЕРАТА. Один концентрирует всё в руках узкой клики собственников, другой – в руках узкой клики партийной номенклатуры, но итог структурно идентичен: атомизированная масса без собственности, без семьи как экономической единицы, без права голоса в судьбе своей же страны, под властью замкнутой верхушки. Именно поэтому настоящая альтернатива – не выбор между этими двумя выродками, а модель, где простая семья владеет своей долей напрямую: тот самый социализированный капитализм/дистрибутизм, за который стоял мистер Лонг и дистрибутистская традиция.