В дни особого творческого отчаяния, когда везде мерещится петля как единственное спасение от этого мучения, мечтается о жизни, бесконечно далёкой от этого самого творчества. Тихая жизнь какого-нибудь офисного клерка, девственно чистого от какого бы то ни было созидательного поиска.

Я бы поселился в столице и работал в офисе у Мизулиной. Такая рисуется картина, простая и понятная. Шелестел бы бумажками, прихлёбывал ежечасно чай, поглядывая на московские улицы за окном, включал и выключал бы кондиционер. Держал бы на столе какую-нибудь книжку и нагло вместо работы почитывал её, слюнявя страницы.

— А ты чего это читаешь на рабочем месте? — Спрашивает меня Мизулина.
— А это, Екатерина Михална, — говорю я ей, — мемуары Эйзенгард-Миклашевской! Но вы не подумайте. Это у меня профессиональный интерес. Читали у Анненкова как Гумилёв опиум курил? Вот то-то же. Думаю, стоит запретить!

Пару раз в неделю в кабинет заходит Шаман. Лучезарный, румяный и глянцевый, с запахом только что отпечатанного журнала из типографии. С букетом цветов. Дамы в кабинете смущённо улыбаются. Мужчины шумно приветствуют. Шаман стреляет у кого-то сигарету. Две.

Я понимаю, что сладкое к чаю закончилось и прошу Шамана быстренько слетать нам в Чижик за пряниками. А может даже за печеньем Яшкино. Он тут же соглашается.

— Святой ты человек, Ярик! — Говорю.

Все скинулись по мелочи, и Шаман полетел в магазин. Я прикрываю ладонью глаза от ослепительного света его кожаных штанов.

— А откуда гавной воняет? — спрашивает Мизулина.

Прям так и сказала, «гавной». Я сам удивился.

— А это из приёмной, Екатерина Михална. Там вас с утра ждут.
— Кто?
— Ну что ж вы, Екатерина Михална, всё не привыкните! Рэперы.

И я иду ставить электрический чайник. Скоро с пряниками вернётся Шаман.