(Названия не имеет)


Едкость до противного оседает в глотке, в трахеях остаётся смоком и лёгкие заполняет лишь чтобы выжечь остатки кислорода. Мысли плывут медленной ленивой рекой, смывая навождение рождающихся мурашек по коже. Здесь ему делать нечего: дом не его, этаж не его, лестничный пролёт не его, дверь от квартиры не его, даже этот несчастный балкон с железными прутьями, выгнутыми местами наружу, не его. Зак не платит за гостеприимство никогда, лишь потребляет, не задумываясь о чувствах владельца. Сигареты не его, розовая газовая зажигалка с милой Куроми не его, чёрные тапочки не его. И вторая щётка в ванной не его, как и кружка с остывшим варёным кофе.

— Газ закончился почти, — губы сушит, как и горло. Кончик языка проходит по трещинкам, слизывая сладкий ароматизатор со вкусом вишни вместе с железным привкусом крови. Возле Зака холодно всегда, рядом с ним невозможно согреться.

— Заправь, — коротко и слишком нагло для того, кто не заплатил ни гроша.

Джаст хмыкает тихо, с четвёртого раза поджигая тонкую сигарету с вишнёвым фильтром. Дым горчит на языке, на губах остаётся и вылетает, растворяясь в чистом воздухе. Это его дом и его балкон, так что, делать он может что угодно, хоть скинуть нежеланного гостя отсюда.

У Джаста здесь есть вполне законные права. У Зака прав нет, и речь даже не про квартиру.

— Пап, почему жить так тяжело? — Заквиель уголки губ приподнимает, вспоминая смешной мем из тиктока. Насколько смешной для других он, правда, не знает, Джаст всегда просто сердечко на сообщение ставил, мол, просмотрел.

— Я чё знаю? Будешь курить? — ему подыгрывают. Так всегда бывает, каждую встречу: Зак приходит где-то в середине или конце месяца, не спрашивает банальное «как дела?», не извиняется за поздний визит, не волнуется о былых временах, руки тоже не моет, сразу на кухню следует, где варит кофе на двоих, а ему все подыгрывают и подыгрывают. Джасту иногда кажется,что это он здесь гость.

Зак смеётся хрипло, выдыхает резко, отхаркивая мокроту, но вместо того, чтобы сплюнуть – глотает, не хватит наглости разводить грязь на чужом балконе, а тем более – площадке под окнами. В отличие от хозяина, который сплёвывает в пепельницу с резными узорами.

Здесь нет дома, как бы он себя не убеждал, это определение рассыпалось еще в раннем возрасте. Зрачки тусклые и чёрные как чернила поэта скользят по красному небу, постепенно теряющему краски с наступлением вечера. Надо же, как забавно их жизнь раскидала. Вот у Зака есть два высших: одно бакалаврское и одно магистрское, вот он является показательным работником, вот он достойный сын и прекрасный муж. Но его тянет в район дряхлых пятиэтажек, готовых под снос, к конкретной двери и конкретному балкону. Вероятно, даже к конкретному фильтру и провонявшим пальцам.

Кожа пахнет табаком, едким, душащим, как и одежда. Но Зак дышит, вдыхает жадно, надеясь что оно когда-нибудь всё-таки убьёт его, и надписи на красных пачках не врут. Зак губы послушно открывает, когда последнюю сигарету вынимают холодные пальцы, забирая к себе, чтобы разделить приторный вкус фильтра.

Заквиель гость в собственной квартире в центре города и хозяин в чужой пятиэтажке, на чужом балконе, с чужой сигаретой и чужим теплом.