Посмотрела вчера перед самолётом на фестивале LOFT спектакль "Мой брат умер", который в Театре Наций поставил Максим Соколов.

Последний сценарий Балабанова в спектакле представлен в форме читки (в меру ироничной, в меру отстраненной). И ход этот кажется правильным: сценарий не был снят, текст мало кто знает - такая дань уважения - первоисточник выше собственных амбиций. И всё же кажется, что Соколов ставит не столько сценарий, и не про Балабанова даже, а про балабановский след в нас - тех, кто вырос на его фильмах. Про то, как мы стоим на треснувшем льду в реальности, которая должна была остаться в родительских телевизорах конца 90-х. Соколов, как он умеет (писала тут как-то, что меня очень увлекает его способность превращать в поэзию то, где место есть только грубой прозе), без надрыва, парадоксально - холодно и нежно - легко ведёт нас по последним балабановским строчкам, рифмуя прошлое с настоящим на уровне ассоциаций, а не проговаривания.

Анастасия Юдина - постоянная соавтор Соколова - придумала отличное художественное решение. Мир спектакля предельно аскетичен, но многофункционален. Фактурные бетонные стены - это одновременно и кладбище, и заброшка, и набережная, а под определённым светом - уже и храм. Под ногами героев - битое стекло, как растрескавшийся лед - мир, закованный в тяжёлые стены, хрупок и трещит под ногами - на опору надеяться не приходится. Рифмуется этот ломкий хруст и со сценарием Балабанова, где по реке шёл лёд, и с Лесковым, которого в спектакле даже больше, чем в первоисточнике.

Это такой монументальный, статуарный и предельно чистый спектакль, ностальгическую интонацию которого поддерживает бутусовская "Звезда моя" (звучавшая в фильме "Война", где главный герой после Чеченской войны не может встроиться в жизнь): "Лучи звезды меня не греют, она ведёт меня на крайний Север, и никогда не скажет - да, не понадеется на чудо". И перебрасывает мостик к дню сегодняшнему - к скупому, но очень точному, музыкальному оформлению, созданному Николаем Комягиным, и к его тоже монументально скорбному голосу в финале, отпевающему этот треснувший мир и его маленьких обитателей: "Мы будем ранками, Христа огранками. О ком не помнят, с того не спросят, из старых комнат цветы выносят". На первых показах в Москве и на гастролях в Екатеринбурге Комягин сам играл на фортепиано и сам пел в финале. Живо представляю, как мощно работает такой финал.

"Мой брат умер" - большое стихотворение длиной в 40 минут, абсолютно поэтичное сценическое полотно, в котором тихий хрупкий мир проявляет одиночество героя, его неустроенность, а насилие и смерть, одни из магистральных тем Балабанова, только мерцают - они не артикулируются, но всегда присутствуют - и в бытовом, и в глобальном, как бы надмировом уровне. И в общем-то это всё действительно уязвляет на уровне тонких вибраций, проникая внутрь и бесконечным крайним Севером, доставшимся в наследство от Бутусова, и предельной честностью музыкального высказывания Комягина (быть может, претендующего на такого же героя нашего времени, каким был когда-то Данила Багров).