​​Г. Б. Слиозберг. Дела минувших дней. Записки русского еврея. Париж, 1933.

Воспоминания известного адвоката, юриста и общественного деятеля (конец XIX века, начало ХХ века и революция). Вступительная статья В.И.Жаботинского.

От автора: предлагаемые вниманию читателей записки в значительной части своей составлены уже давно, — а именно, в 1919 году, еще в России. Большевисткий режим того времени упразднил прежние профессиональные занятия и упразднил надобность в той работе, которой посвящены были десятки лет моей общественной деятельности. Осталась лишь забота о голодающих и о снискании средств для помощи жертвам недавно минувших бедствий и погромов на Украине, сведения о которых в скудном виде достигали до Петрограда. Средства эти были, к сожалению, недостаточны. Ожидали со дня на день наложения рук большевиков на Центральный Комитет помощи жертвам войны (« ЕКОПО »), председателем которого я стал в 1918 г., после отъезда из Петрограда председателя его, в течение всех лет войны, барона Александра Горациевича Гинцбурга. Я вместе со всей моей семьей был изгнан из моего имения возле Петербурга и подвергся, в качестве подозреваемого в симпатиях к кадетской партии, аресту, препровожден был из Лужской тюрьмы в Петербургскую « Чрезвычайку» и водворен в «Кресты».

Арест длился недолго; после 3 недель я был освобожден. Но вернуться в имение я уже не мог и все свое время проводил в самом Петрограде. Оказалось свободное время для того, чтобы пропустить перед своим умственным взором все прошлое, все пережитое. Спокойное созерцание прошлого нарушалось, однако, тем, что переживалось в настоящем. Постоянные опасения обысков со стороны Чрезвычайной Комиссии, опасение ареста по разным причинам, остававшимся обыкновенно неизвестными арестуемым и содержащимся в тюрьмах, опасения за те рублевые деньги, которые принадлежали « ЕКОПО » и которые я, в качестве председателя, должен был хранить. Надо было напрячь в значительной степени свою волю, чтобы в оказавшейся обстановке — в нетопленной квартире, при скудости пищевых продуктов, — вспоминать о прошлом. Но, быть может, именно воспоминания о прежнем дали возможность легче переживать настоящее, — результат революции, которая вначале казалась избавлением от ига самодержавия и выходом России на широкий чуть демократии, прогресса и свободы.

Эти записки не являются изображением только еврейской жизни в России. История русского еврейства творилась не в безвоздушном пространстве, а в атмосфере и на почве русской государственной жизни вообще. Еврейский вопрос в России не был изолирован от всех остальных вопросов, связанных с этой государственностью, и картина еврейской жизни не была случайным пятном на общем фоне. Она, напротив, гармонировала с общим фоном. Бесправие касалось не только евреев; в бесправном положении находилось, в сущности, 90% русских граждан крестьян. Произвол творился не только над евреями, но и над другими гражданами. Но русское еврейство принимало на себя главные удары российской реакции, и преследование евреев стало мерилом политического настроения всякой данной эпохи. Поэтому в моих записках я не мог избегнуть, — там, где это представлялось целесообразным, — изображения политического настроения России вообще. Я касался событий, не имеющих тесной связи с еврейским вопросом, но характеризующих общие политические переживания в России.